Операция «C-L»
Шрифт:
Все эти обстоятельства только усиливали мое желание как можно скорее встретиться с Ярославом Ленком. В больнице мне пообещали, что это произойдет через неделю. Но вместе с тем сказали, что при первой беседе я могу задавать лишь такие вопросы, на которые пациент сможет отвечать без волнения и без большого душевного напряжения. Невесте разрешили его посетить не раньше чем месяца через полтора.
Если Ленк стал жертвой преступления, то совершенно невероятно, чтобы он не заметил какой-либо подозрительной мелочи.
И мой доклад министерству финансов,
Наш сотрудник Трепинский, проделавший геркулесову работу по опросу пассажиров поезда № 2316, почти закончил ее.
Прежде всего он подчеркнул, что все попытки сохранить в тайне пребывание Ярослава Ленка в больнице – курам на смех (хотя сам при этом даже не улыбнулся). В местной больнице, куда доставили Ленка с железной дороги и откуда потом отправили самолетом в Прагу, народу было тьма-тьмущая. Все выспрашивали подробности о почтовом вагоне. Приказ о неразглашении сведений о взрыве пришел позже, да к тому же не был доведен до сведения всех, кому нужно было это знать.
Трепинский привел ко мне сотрудника своей группы, и тот сообщил мне интересные подробности.
– Я побывал у двух пожилых женщин, переживших это железнодорожное происшествие. Филипина Грахова, вдова судьи, и Иозефа Небушилова, врач. Они стали расспрашивать меня о военном из почтового вагона и попросили разрешить им с помощью пражского бюро услуг отправить ему цветы. Им хорошо известно, где он, от знакомых, работающих в местной больнице. Обе женщины весьма чувствительные, я бы даже сказал сентиментальные, особы и поэтому проявили такой интерес к судьбе старшего лейтенанта Ленка. Но эту заинтересованность в судьбе Ленка подогрел в них недавно какой-то незнакомый, но довольно бойкий тип, пожелавший купить у старушек попугая.
– Попугая?
– Да, попугая, – подтвердил сотрудник, – говорящего попугая из тропиков. Но попугая у них сроду не было, тогда незнакомец извинился и сказал, что, видимо, ошибся.
Мне бы даже и во сне не приснилось, что к нашему делу еще приплетут и попугая.
– Оказывается, он разыскивал попугая по всему городку, но безуспешно. Заведя разговор о попугае, он потом свернул на железнодорожную катастрофу и под конец даже объявил себя двоюродным братом раненого старшего лейтенанта. Вероятно, от этих женщин и еще некоторых других лиц он узнал, где находится старший лейтенант Ленк, делая вид, что ему об этом хорошо известно. Он напридумывал всякую ерунду о своем родстве со старшим лейтенантом Ленком. Мысль послать цветы тоже исходит от него.
– И они решили послать эти цветы? – спросил я.
– И даже послали их, – ответил сотрудник.
– Как же они это сделали?
– Обратились к пражской фирме и переслали деньги.
– А тот человек принимал в этом участие?
– Нет, он исчез. А куда, я так и не мог установить.
– Известно вам еще что-нибудь?
– Пока это все.
Цветы в больницу еще не дошли. Но в садовом хозяйстве заказ
Записку принес мне Карличек. Она была написана дрожащей старческой рукой темно-фиолетовыми чернилами, старательным, четким почерком.
– Если мы установим, – сказал Карличек, – что записку и вправду писали эти две старушенции и никто другой не участвовал в передаче цветов, у нас будет отличный случай поломать над всем этим голову. Могу взять это дело на себя, – предложил он. – Речь ведь идет о применении на практике теории психологического барьера в сознании, поэтому я чувствую особую ответственность.
Посоветовавшись со мной, он отправил Ястреба к этим двум вдовам, а сам решил незаметно проследить судьбу букета. Букет, составленный из оранжерейных роз, довольно дорогих в осеннее время, был сравнительно небольшим.
Ничего подозрительного вроде бы не произошло. Розы пропутешествовали в больницу и украсили приемный покой, так как в палату к больному их не поставили.
Записку с темно-фиолетовым текстом я сохранил у себя, и поступки человека, разыскивавшего попугая, по-прежнему оставались для нас загадкой.
Ленк так ни о чем и не узнал; он чувствовал себя лучше, спрашивал о своей невесте и получал успокоительный ответ, что скоро ее увидит.
Шло время. Розы увяли, а Карличек все еще не обнаружил в окружении Гелены Дворской никого подозрительного.
Дня через три после того, как цветочное подношение выбросили на помойку, мне позвонил главный врач.
– Кажется, конец близок, – угрюмо проворчал он в трубку. – У пациента осложнение. Воспаление легких. При истощенном организме это почти смертельно, и мы опасаемся самого худшего.
Не знаю почему, я вспомнил в эту минуту о букете, хотя видеть здесь какую-то связь было полной бессмыслицей.
– Вы меня поняли? – нетерпеливо прозвучало в трубке.
– Понял, – ответил я. – Вы должны спасти ему жизнь. Ведь один раз вы уже это сделали.
Я положил трубку в самом мрачном настроении. В этой злосчастной истории мне все время не везло.
А дальше произошло следующее. Перед самым обедом ко мне ворвался Карличек, словно встревоженная наседка. Едва переведя дыхание, он без всякого приглашения плюхнулся на стол.
– Очень жаль эту девушку, – сказал он огорченно. – Она так несчастна!
Я понял, что до него и Гелены Дворской уже дошли тревожные вести из больницы.
– Вы были у нее? – спросил я.
– Был.
– И сказали, что ему плохо?
Он покачал головой.
– Да нет же, вы выслушайте. Я действительно был в больнице и узнал, что у него воспаление легких. Его колют пенициллином, но говорят, что и пенициллин не может творить чудеса. Вам уже как будто звонили оттуда. Но как вы отнесетесь к тому, что еще до моего появления в "больницу звонила Гелена! Да-да, Гелена! Они сообщили ей об этом осторожно, но…