Орест и сын
Шрифт:
Троллейбус подошел удачно. “Сейчас начнут: с керосином нельзя!” — Ксения шепнула озабоченно. “Не начнут”. Никто не начал. “Долго нам?” Троллейбус выезжал на Большой. “Через речку переедем — там пересадка” Те, кто хлынул к дверям на Дворцовой, вынесли их со всей поклажей. Тетка накинула лямку и двинулась по тротуарной жиже. “Воды-то, господи прости! Чисто наводнение какое… Скоро совсем один останется”. — “Кто?” — “Этот. — Приставив ладонь козырьком, тетя Лиля смотрела выше площади, на самую вершину колонны. — Так и будет торчать”. — “А! — Ксения поняла. — Это легенда такая…” — “Будут вам и легенды, и мифы, когда обернут вас, яко жернов о камень”. Ксения не ответила. До тройки шли молча.
“Теперь покрутит. —
“Сходим на Забалканском — за садом”. Сада Ксения так и не заметила. Огромное здание забирало под крылья неказистые окрестности. “Что это?” — Она разглядывала широченный фасад. “Пушнина”. Расспрашивать Ксения постеснялась: может, держат зверей — для опытов, как в медицинском?
Они свернули в проход между двухэтажными домами, похожими на бараки. В конце переулка поднимались кроны. Ограда — в рваных зазорах, будто прутья выворачивали с корнем. На воротах — замок, рядом — поваленный пролет. За ним среди снега каменные кресты и невысокие строения с голыми арками. Тетя Лиля шла впереди, осматриваясь. “Эти... гробницы пустые?”
Тетка уткнулась в листок: “Не гробницы. Склепы называются. Теперь пустые”. Кинула рюкзак и, разбросав снег, отомкнула калитку. Камень криво приваливался на бок. Имя — сбито. Пестрой ветошкой тетя Лиля принялась тереть прутья, залезая пальцем в завитки. Ксения отошла, оглядываясь. Когда вернулась, черная кисточка ходила ловко — на снег ни единой капли. “А чья это?” — “А, не знаю. — Тетка разогнулась. — Заплачено за вечную покраску”. —“Ва-ам заплачено?” — “Зачем мне? — Она поджала губы. — Монастырю. Родные заплатили”.
Ксения оглянулась: “А разве это?..” — “Монастырь. Раньше был. Теперь разграбили. Я родилась тут. Во-он больница родильная”. — Она махнула кистью на двухэтажный барак. Волоски торчали во все стороны. Ксения вгляделась: кисть была сухая. Она коснулась свежего — палец остался чистым. “Вы кисточкой пыль обметаете?” — спросила осторожно. “Тряпкой обмела. Кистью крашу”. — “Сухо-ой?” Тетя Лиля взглянула коротко: “С краской нельзя. Увидят — могилку снесут”. — “Куда снесут?” — “Закон здесь такой. Нельзя, чтобы посещали. Раньше и сторож стоял, пока все не разграбили. Тут краси-иво было”. — Тетя Лиля оглядывала склепы.
“Церковь!” — Ксения разглядела купола. “Собор. Воскресения. — Теткин голос стал мечтательным. — Там и сад еще. Монашенки жили. Мать моя и я с ней. Лампадки теплили в склепах: ковры, утварь... богато! Зимой арестовали всех. Потом разорили. — Она оперлась о камень. — Теперь — все. Не воскреснет”. — “И вас?” — “Меня-то нет. Мала была. В приют послали — в Калязин. Я уж после войны вернулась, когда второй мой помер”. — “Хоронить?” — “Не. В больнице остался. Родился мертвый. Кто ж его отдаст? — она говорила спокойно. — Я тогда и листочек этот нашла, материн, бабка сохранила. Тут все могилки материны — ее послушание”. Ксения заглянула: пустые квадратики и крестики с номерами. “Всего-то из ейных и осталось — три оградки. Да мне и легче. — Тетя Лиля сложила бумажку, попадая в сгибы. — Камни расползаются, что ни год — новые наползли”, — тетка жаловалась. Сапожные молнии, запорошенные снегом, потускнели.
Высокий щербатый камень стоял пустой стороной к тропинке. Тетка обошла и поманила. Жирные подтеки висели на буквах черными гирьками:
АДОЛЬФ
1941—1941
ИОАНН
1949—1949
ТИХОН
1959—1959
Окуная кисть в настоящую краску, она принялась подновлять буквы и цифры. Они трогались вниз новыми подтеками. Ксения
“Черняшки хочешь?” — Тетка шарила в рюкзаке. “Бе-еленькой лучше”. — Принимая хлеб, он причмокивал. “Помолодел, гляжу”. — “А то! Девки старых не жалуют”. — Он подмигнул Ксении и, ухватив за клочья, стянул плешь с головы. Свои, седоватые волосы были подстрижены коротким ежиком. “Мерзнет голова-то”. — Он щелкнул по сморщенной плеши. “Как вы тут?” — Тетка затягивала веревку рюкзака. “Ничего пока. Живые подступают — покойнички обороняются. Врешь ведь, что пустая пришла?” — “Ладно. Зови”. — Тетка подняла рюкзак.
У высокого склепа плешивый оставил гостей и углубился в аллейку. Над аркой, заделанной целой дверью, было выбито: “PAX HUIC DOMUI”.* По нижнему венцу подымались маки — серые головки на сером камне. Плешивый вынырнул неожиданно и широко отворил дверь. Ксения робко оглянулась. Тетка кивнула: “Заходи, заходи. Там тепло и сухо”.
Над головой, невидимая снаружи, вспыхнула лампочка. Похоже на комнатки: вторая виднелась за низкой аркой. Убрано чисто. По стенам — лавки, застеленные рогожами. У дальней стенки — столик, над ним выбитые фигурки ангелов, дующих в трубы. Ксения опустилась на лавку у входа и разгладила циновку. “Чего загрустила? — Он приставил пальцы, набычился и пошел на Ксению. — У-у-у!” Она улыбнулась невольно. “Заманил девицу и терзаешь, как лисицу?” — Голос вырос в дверях. Новый гость был кряжист. Длинное лицо и набрякший подбородок придавали ему что-то лошадиное. Тулуп мехом нараспашку. Черный костюм. Широкими шагами он подошел к арке, запустил руку в темноту и выдернул табурет. “Давненько... в наших отверженных...” — Распахнув тулуп, сел посредине и покосился на теткин рюкзак. Плешивый вился рядом.
“Зарезка сказал — откупного принесла?” Тетка взялась за лямки. “Злато-серебро — не откэпа. Подавай прельстительницу нашу”. — Плешивый стоял за табуретом. Из рюкзака лезла бутылка с золотой крышечкой. Плешивый подскочил и принял почтительно. С одного прикуса он сорвал пробку и, оттянув рогожу, вынул мензурки. Лошадиный примеривался, занося бутылку: “Помощница-то выпьет?” — “И не вздумай, Максимилиан, и не наливай”. — Тетка поправила платок сурово. Плешивый мгновенно убрал лишнюю.
“А ты?” Тетка задумалась. “Дел еще!” — Она махнула рукой. “К Нему пойдешь? — Лошадиный налил. — Ну. — Он согнул в локте, поднимая. — Тако же во имя синицы и красной девицы!” Оба выпили до дна. Тетя Лиля пригубила. “Поищи-ка там, на полочке. — Плешивый мигнул Ксении, указывая в темноту. — Да не забойся! Ангел там сидит”. Она обернулась из-под арки. “Свет нащупай — справа”.
Два лежака были забросаны тряпками. В углублении стены на камнях, рассевшихся до трещин, сложив на коленях руки и за спиной крылья, сидел мальчик. Узкая спеленутая спина сутулилась. Щуплые запястья терпеливо сложены на коленях. Ступая на цыпочках, Ксения подошла. Широкая мраморная лента, похожая на бинт, перехватывала его лоб... “Познакомились?” — веселый голос из общей комнатки. “Тут… кто-нибудь похоронен?” — она спросила через плечо. “Нету никого. Пустая могила. Сидит над пустой”. В нише у ангельских коленей стоял круглый поднос: куски хлеба, яблоки, яйца. Ксения взялась обеими руками и, покосившись на выключатель, вернулась к компании.