Орест и сын
Шрифт:
“Тьфу, черт! — Лошадиный отплевывался. — Ты, что ли, Зарезка? — Пьяный глаз поймал Плешивого. — Сынка моего привел!” Плешивый пучился: “Как же его приведешь теперь, ежели ты сам его убил?” — “Душу твою в грязь топчу!” — Щеки налились багровым. Плешивый вскинулся и ударил себя по бокам.
Померла наша надея! Во гробе лежит она! —он тянул визгливо и заводил глаза под лоб. Лошадиный поднялся, шатаясь. “Он предателем
Бронза блестела. Тетя Лиля комкала тряпки. “Пошли, нечего тебе их безумства смотреть”.
“Эти, ваши знакомые, они всегда здесь?” — Она оглядывалась в пустую аллею. “Где ж им еще? — тетя Лиля удивилась. — Тут и обретаются — жи- вут”. — “Странно как-то… на кладбище. Они что — бездомные?” Тетя Лиля пожала плечами.
“А почему — Зарезка?” — “Лютый был смолоду, вот и прозвали. Теперь-то утих…” — “А тот, другой? Правда сына убил?” — Ксения торопилась следом. “Кто ж его знает, может, и убил когда”, — тетка отвечала равнодушно. В который раз за сегодняшний день Ксения вспомнила Инну — она бы придумала.
Домой ехали молча. Всю дорогу Ксения думала о Плешивом. Сын против отца, отец — против сына… Чтобы остаться, надо возненавидеть… Она донесла корзину и, переждав тети-Лилины слова, пошла вниз. Инна открыла сама. “Пусти, — Ксения начала, — мне надо сказать...”
В комнате Инна указала на диван. Ксения провела ладонью по лбу: “Я была на кладбище, с твоей тетей”. — “На кладбище”, — Инна отозвалась ровным эхом. “Мы красили ограды, а потом пошли к камню: там как будто ее сыновья. Она пишет краской. Потом вышел один в парике плешивом и позвал нас в склеп, — Ксения заторопилась, чувствуя, что опять говорит глупо, и Инна отвернется, не дослушав. — Ты там была когда-нибудь?” — “Нет”. — Инна смотрела мимо.
“У них в склепе — домик. Лавки и свет... Они пили водку, а потом Плешивый сказал, что надо возненавидеть родителей…” — “Ну?” — Инна переспросила, как будто угрожая.
Ксения сникла. Чтобы объяснить, надо рассказывать правду — про родителей и Иерусалим. “Послушай, там в другой комнате — ангел”. — Она обняла себя руками, как будто сложила крылья. Иннин подбородок приподнялся. “Ну”, — она снова переспросила. “Там лежак, теперь лежак, а была пустая могила, а раньше в ней лежал Иисус — из оперы”, — Ксения прошептала и опустила глаза.
“Этого плешивого зовут Зарезка. Он говорит, что Иисуса хотели утащить. Разбойники. Отбили ему ступни. А потом одному перерезало ноги, когда через рельсы перебегал. Там трамвайная линия. Плешивый сказал: это Иисус подстроил — из мести. Только я не верю, — Ксения собралась с духом. — Ни одному слову. Врет он все, потому что кошку мертвую подрыл под тети-Лилин камень, где ее дети — как будто... Там вообще все перепутано…” — Ксения смотрела робко. Иннино лицо стало острым. “Ну?” — она повторила в третий раз.
“Я подумала, надо что-то делать, но не знаю — без тебя. Я дорогу запомнила — на тройке… Этот Плешивый умный и хитрый.
“Поехали”. — Инна встала решительно. “Сейчас?.. Там склепы и крес- ты...” — Ксения осеклась под взглядом. “Боишься?” — Лезвием полоснула насмешка. “Там собак выпускают — к вечеру”. — “Колбасы возьмем”. — “Лучше, — сладковатый запах, — керосину. Намажем подошвы — не учуют”. — “Мо-ло-дец, — Инна произнесла раздельно. — Жди на лестнице — я нацежу”.
Инна оглядывала пустые склепы: “Ну, и где твой Плешивый?”
Арка, распахнутая наружу, сочилась светом. Посередине на полу стояло разграбленное блюдо — огрызки яблок и куски. Ксения пошарила по стене. Выключатель попался сразу. Из-за Ксеньиных плеч поднимались белые острые крылья. Отстранив, Инна вошла.
Он был безоружен — ни меча, ни копья под складками. Узкий бинт, заломанный за ушами, огибал голову: по лбу, под теменем, на висках. Полуоткрытые, глубоко врезанные глаза смотрели вниз. Тень ниши, легшая на пальцы, была плотной и тяжелой. Терпеливая усталость сгибала его шею. Приблизившись, Инна накрыла ладонью ангельские пальцы...
В стену ударило снаружи — глухо, как камнем. Собачий отрывистый лай полетел издалека. Сделав страшные глаза, Инна показала на выключатель. Ксения ухватила всей горстью. Свет погас, не мигнув. “Прячемся”. В углу на топчане высилась бесформенная тряпичная груда. Инна раскидала и запихнула Ксению к стенке. Четыре руки тянули тряпки. “Надо было дверь закрыть. — Ксения дышала с трудом. — А то — собаки...” Иннин локоть больно ударил в бок.
Снаружи за камнями ниши шевелилось и скреблось. Они лежали, замерев.
Пудовое шарканье раздалось у дверей. Распьянющий мужицкий зык лез в склеп:
Ты па-азволь, па-азволь, хозяин, В нову горенку войти, В красну горенку зайти, Слово выма-алвити!..“Зарезка”, — Ксеньин шепот шевельнулся под тряпьем. “Тихо ты”, — Инна цыкнула. Гулкие раскаты качались под сводом. За стеной шевелилось, дрожало мелким дребезжанием. Кто-то ворочался на лежаке. Тяжелый храп сотряс стены. “Задрых”. — Инна поднялась на локте. “А, ...!” — отхаркнулось грязным словом. Ксения съежилась.
“Фу, фу, фу! — Темная фигура закрыла арку. — Керосином тянет. И тебя, что ли, тетка скоблила?” Инна следила сквозь тряпичную щелку. Пьяная рука шарила по стене. Не поймав выключатель, он отвалился от косяка и шагнул вперед.
“Воняешь, брат”, — фыркнул довольно. Из ангельской ниши шла сладковатая волна. “Птица вонючая! — Он крутил носом брезгливо. — Тошнотворная тварь!” Голос сбросил дурацкую зычность и стал голым, как камень. Бессмысленный взгляд уперся в тряпичный бугор. Иннино тело вздрогнуло и напряглось.