Орфей
Шрифт:
– Никогда не тяни таких длинных фраз, - посоветовал я.
– Хоть придаточных, хоть сложносочиненных. Фраза любит точку в середине. Но толстозадая невеста - это ничего себе. Объемный образ. Ай лайк. И почему шампанское теплое? У них нет холодильника?
– Потому что за...
– Никак не могла откашляться - За занавеской стояло. На подоконнике.
– Хорошо.
– Я протянул руку к ее бокалу, задержал - будь что будет! чуть пригубил. Совсем чуть-чуть, чтобы только вкус вспомнить.
– Сцена есть. Вижу. Верю. Уж молчу, что теперь я еще на три с половиной года тебя старше. На четыре почти. Каково мне? А ты
– О!
– Она вновь сморщила нос, зная, как мне это нравится.
– И вот, например, гримаска эта, - продолжал я скрипуче, - тоже из разряда штампов. "Очаровательный носик морща..." Что-то в этом роде. Так я предложения вашего не слышу, девушка.
– Предложение насчет?
– Предложение насчет предлагаемого предложения.
– Ах, насчет... Ладно.
– Ежка одним махом допила бокал.
– Пойди, Гарька, помаши дяде ручкой, мы закинем эти булки и кое-куда смотаемся. Я у тебя видела много денег. Это хорошо. Отправимся на базар, и я тебе покажу, как по-настоящему надо предложения делать.
– Дяде?
– Ну, машину поймай. А потом на рынок поедем, твой сухой паек, какой привезли, пускай они сами грызут. Если не подавятся. А я тебе такого приготовлю. Я уж там кухню обнюхала - голимая пустынь, но если руки приложить... ты так и будешь сидеть с блаженной улыбкой?
...Город был - мой Мир. Запах бензина в дрянном "Москвиче" - мой. Стеклянная усеченная пирамида рынка с грязными окнами-стенами. Разноцветные ряды, начинающиеся гораздо раньше. Фруктовые горы, зеленные горы, мясные горы, молочно-творожные горы, рыбные горы, медовые пласты и батареи, черные баночные заборы масла... Орехи и курага, ягоды и цветы, колбасы, похожие на чурчхелу, и чурчхела, похожая на колбасы... Фиолетовые и красные лук и чеснок, и зеленые длинные пиявки маринованного перца, и одуряюще пахнущая черемша... Людские лица, приглушенный высотой переплетенный вопросно-ответный торговый гул, и оттуда, из-под решетчатого потолка, звонкий воробьиный ор и усиленный резонансом голубиный стон... Тоже - мой Мир. Крохотная частица. Какая огромная.
Я вдруг подумал, что я-то не видел его подольше, чем Ежка. Но я сразу отогнал кощунственную мысль.
Женя выбрала белого поросенка, похожего на мертвого младенчика. Когда мне пришлось укладывать его в сумку, я испытал двойственное чувство. Потом мы покупали зелень, чеснок и курагу. Потом масло. Потом еще что-то. Потом Ежка надолго зависла над пряностями, которыми торговал похожий на подсолнечную семечку узбек. Потом тетка, напоминающая сырую квашню, отрезала домашний сыр. Я уже устал от этих сходств. Ежик была неумолима. В конце концов я мстительно затащил ее в ряд солений и тут отвел душу. Пакеты и сумки вываливались у нас из рук. Букет гладиолусов я нес под мышкой.
– Разрешите хоть помочь?
Тот же парень улыбался, протягивал руку к сумкам Ежки. Я быстро встал между ними.
– Да вы не волнуйтесь, Игорь, я пока вместо Вени. Хотите, документы покажу?
Я хотел рявкнуть, но Ежка меня опередила:
– Очень хорошо. Дома покажете. Берите вот эти пакеты и сумку. Игорь, а ты дай мне букет. Мне сегодня как-никак полагается быть с цветами. Несите, несите в машину, - парню, - вы ведь на машине? Могли бы и раньше подвезти.
– Я предлагал...
– Ну, ничего, хорошо. Нам еще нужно купить вина, где вас искать? На стоянке за тем
Вина мы купили красного. Парня, которого звали Олег, Ежка от дома сгоняла еще и за белым. У Олега оказалось темно-бордовое удостоверение со вкладышем. Я таких никогда раньше не видел.
С кухни меня выгнали. Книг в этом доме не было, и я опять включил телевизор, только убрал звук, точнее, сделал совсем тихо Прикрыл глаза на минуту. На кухне шкворчало, Ежик возилась, что-то напевая. Телевизор бормотал. Я включил торшер, пошевелил пальцами ног. Я был в тапках. Мягких войлочных тапках, мечте обывателя. Да! И я пил вино! Великолепный "Шато-Латур-89", безумно дорогой, но, кажется, не подделка. "Если мне станет нехорошо, - сказал я Ежке, - ты, пожалуйста, не пугайся. И не трогай меня. Это быстро... должно быстро пройти". Она неуверенно кивнула. Кажется, хотела что-то сказать, но именно в этот момент у нее что-то побежало, и я был выставлен. Бог был хороший парень, потому что создал для женщин кухни и наряды.
Я посмотрел телевизор сквозь бокал. Сквозь вино телевизор можно терпеть. Пока ничего страшного со мной не происходило. Я поставил бокал у кресла, полез в портфель, вынул экземпляр романа. Министр обороны - это, конечно, не Понтий Пилат, но кое-что хотелось бы уточнить. Открыл затрещавший томик, и... и спустя два часа услышал, как Ежичка зовет:
– Э-эй! Вы собирались предлагать мне руку и сердце. Подкрепитесь сперва, а то дело серьезное, вдруг не сдюжите.
– Ты...
Она стояла передо мной прямо и просто. В ушах сверкали серьги, высокий воротник открывал шею. И руку протягивала. Подо мной пол поплыл, и это вовсе не от вина.
– Поцелуй меня, пока ты не начал насыщаться, как княжеский дружинник после охоты.
Я попытался заглянуть через ее плечо на накрытый стол.
– Если это случится, ты будешь виновата сама.
...Мы ели, мы пили. Мы разговаривали, мы молчали. Мы сидели за столом и на полу под немо переливающимся телевизором. Мы шептались, и хмельная Ежка целовала меня. И музыка текла из скрытых колонок. О цветущих каштанах над сиреневыми бульварами, о теплом дожде, о мягких фонарях, просвечивающих сквозь листву, о влюбленных. Обо всем моем Мире...
Банкротство приходит во времена изобилия. Я выпрямился, как от удара током.
длинная тоскливая трель словно с век забытой "станции" барышня-телефонистка не отпускаем желтой клеммы и досадует на неотзывчивый "нумер"
Женя поняла сразу, что это не просто так.
– Что с тобой?
– резко и трезво спросила, приподнявшись.
Странно, но речью я полностью владел. Только чувствовал стремительное приближение.... приближение... "наката"...
– Ни на что не обращай внимания. Если будет... будет звонить телефон, обязательно подними трубку. Понимаешь? Сама нику...
...Теперь уже все. По полной программе.
О, Эжени.
***
Лицо Марата Сергеевича Богомолова медленно вспухло, покрылось отвратительными зелено-черными пятнами и начало лопаться. Из горла вырвался жалкий сип. Тело дернулось, поползло с кресла на пол. Перевозчик, казалось, с интересом наблюдал, как разъезжаются стремительно мертвеющие покровы. Разлагающийся в буквальном смысле прямо на глазах труп был менее страшен, чем искусственная рука, которая то сжимала, то разжимала ридикюль на замочке.