Орлеан
Шрифт:
Все было обыденно, просто и потому — правильно.
Лидка красилась.
Сначала она подвела глаза, потом набросала румяна на слегка перегоревшие после операции щеки, и губы ее начали пылать и дымиться, как ягоды клубники в закипевшем варенье. Зачем они пылали и дымились, кого подманивали, на что намекали? Неведомо. Больница была полупустой, c запыленным доисторическим фикусом в центре коридора, а те немногие мужчины, которые шаркали тапочками по полу с линолеумом, не интересовались пылающими ягодами поверх женской
Лидка принадлежала к высшему типу женщин, которые считали, что они красивы, и этой уверенностью в собственной красоте заражали других, неверующих, глупых и неискушенных. Внешние же обстоятельства, упирающиеся в длину ног, крутизну бедер и общую соблазнительность пропорций, не принимались в расчет и не влияли на ее уверенность в себе, тем более что обстоятельства были не очень: от наркоза чуть побаливала голова, к горлу подкатывала жгучая отрыжка, на душе была вязкая тина, но она, Лидка, считалась все-таки первой парикмахершей в городе и поэтому должна была казаться, как минимум, неприступной и, как максимум, доступной. Эти два качества, внешне не совместимые, полярные и конфликтные, она соединяла густым макияжем и дурным непоколебимым нравом. Она была умна, очень умна, а ум, соединенный с дурным нравом, делал из нее сверхчеловека — во всяком случае, ей так казалось.
В большой палате на десять коек лежали только двое: Лидка и ее молодая зеленая соседка, почти ребенок, залетевшая сюда аналогичным способом по наивной вере в то, что мир прекрасен.
Лидка положила пудру поверх макияжа, взбила короткие волосы вороньим гнездом и стала, как всегда, очаровашкой, бебешкой и дусей, не дотягивающей, конечно, до звезд первого федерального телеканала, но намного опережавшей местных провинциальных див благодаря внутренней природной силе.
Она услышала, как дверь палаты открылась, и быстро спрятала косметичку в сумку из поддельной кожи, ввезенную в Орлеан из Казахстана в фуре для перевозки мяса. В палату вошел хирург Рудольф Валентинович Белецкий, недовольно-строгий, с медсестрой-ветеринаром, которая ассистировала ему при операции. Вместе с собой они внесли запах перетушенной капусты, который шатался по коридору подобно навязчивой идее в голове озабоченного подростка.
— Дериглазова? Как себя чувствуешь, Дериглазова? Температура? — Он повернулся к медсестре.
— Ага, — пролепетала та. — Вечером было тридцать семь и два, а нынче утром тридцать шесть и четыре.
— Завтра выкинем, — сказал Рудольф, чувствуя свою силу разделять и властвовать, судить и рядить.
Он хотел сказать «выпишем», но обидно оговорился и сам не заметил своей оговорки.
Для приличия взял запястье Лидки и прощупал пульс.
— Не слышу, — пробормотал он. — Где у нее пульс?
— Ага, — ответила медсестра.
— Так есть у тебя пульс или нет? — строго спросил Белецкий больную.
— Был когда-то, — ответила Лидка.
— У тебя нет сердца, девочка, — сказал врач печально. — Но это в порядке вещей.
— Это у вас нет сердца, — довольно нагло заявила больная, не объясняя тайный смысл своих слов.
— Все в норме, — сделал вывод
— Арефьева Наталья Дмитриевна, — подсказала та.
— Да не нужно мне твое имя, — нервно отрезал Белецкий. — На что мне оно? В святцы, что ли, вставлять?.. Состояние как?..
Она пожала плечами.
— Могу показать температурный лист, — пропищала медсестра.
— Ты еще такие слова знаешь? — искренно удивился хирург. — Не надо! Ничего не надо. Я и так все вижу…
Не зная еще, что спросить, он полез в карман своего халата и вытащил оттуда зеленое импортное яблоко.
— Хотите? — спросил он обеих женщин.
Те отрицательно качнули головами.
Тогда Рудольф хищно его куснул — яблоко захрустело, как нога, наступившая в гравий, — встал и пошел к дверям. Недовольный вкусом, точнее, его отсутствием, он выбросил яблоко в мусорную корзину.
Вдвоем с ветеринаром они покинули помещение.
— Интересно, он женат или нет? — пропищала девочка, лежавшая вместе с Лидкой и веровавшая в красоту бытия.
— На половине Орлеана, — сказала парикмахерша.
— И дети есть?
— От той же половины. В мусорной корзине, — уточнила Лидка.
— Еврей, что ли?..
— Какой, на фиг, еврей? Немец. Сама не видишь?
— Немцы хорошие, — мечтательно сказала девочка. — У них золотые руки.
— Для газовых камер.
— А я бы за такого пошла. У него, наверное, и деньги водятся.
— Так чего не идешь? — потеряла терпение парикмахерша. — Со своим мертвым приплодом бы и шла.
— Не говорите так, — взмолилась девочка. — Мне до сих пор кажется, что он у меня под ребрами дышит.
— Не чуди. Ребенка теперь у тебя никогда не будет, — успокоила ее Лидия Павловна. — Женщина должна сначала родить, а потом уже резать. А ты сначала режешь, а потом хочешь родить. Дура.
Девица хлюпнула носом.
— Тогда я кого-нибудь удочерю, — пробормотала она.
— Тебя саму удочерять надо. Хочешь, удочерю тебя?
— Нет, — искренно ответила соседка и после паузы спросила: — А его-то не жалко?
— Кого? Рудика, что ли? — почему-то бухнула Лидка.
— Да нет. Дитятку… — еле слышно произнесла девочка.
— Которого из десяти? — потребовала уточнения парикмахерша.
Сопалатница с ужасом уставилась на нее.
— Ну почему вы такая злая, Лидия? — В голосе ее почувствовалась мольба, будто от ответа на заданный вопрос зависела вся ее будущая жизнь.
— Потому что у меня доброе сердце, — объяснила парикмахерша. — А доброту приходится прикрывать злом, потому что иначе съедят на фиг.
— А отец… Отца-то последнего хоть знаете?..
— А ты до сих пор ничего не поняла? Вот действительно дура! — И Лидка натужно засмеялась, поразившись недальновидности своей соседки.
Здесь в палату влетел порыв сильного ветра. Он выбил настежь полузакрытые рамы, стекла в них звякнули как порванные струны. Запах перетушенной капусты из местной кухни сдался и побежал трусливо на цыпочках из коридора больницы на улицу. В лицо ударил горячий воздух странствий, будто ты стоишь у железнодорожной насыпи, а мимо тебя проносится скорый.