Осада
Шрифт:
Михась молчал, словно не веря своим ушам. Маркиз терпеливо ждал, пристально вглядываясь в лицо дружинника.
– Я согласен, – наконец прервав затянувшееся молчание, просто и твердо ответил Михась.
– Прекрасно! – воскликнул фон Гауфт. – Король не ошибся в вас! Теперь позвольте оговорить условия. Поединок состоится послезавтра. Таким образом, у вас имеется два дня для подготовки. Если вы дадите честное слово рыцаря… то есть русского дружинника, что не попытаетесь бежать, шпионить или вредить нам каким-либо иным образом, то я переведу вас из этой землянки в расположение своего отряда, в отдельный комфортабельный шатер. Вам будет предоставлена шпага по вашему выбору, манекен,
– Согласен! – на этот раз без раздумий ответил Михась.
– В таком случае прошу вас следовать за мной. Разумеется, вы не сможете свободно разгуливать по лагерю вражеского, то есть нашего войска в одиночку. Для вашей же безопасности я буду сопровождать вас, а в расположении моего отряда будет дежурить охрана. Король не допустит, чтобы вы подверглись нападению со стороны горячих голов из числа его солдат, обозленных неудачей предпринятого нами штурма.
Маркиз шагнул к выходу и широким жестом распахнул перед дружинником дверь.
Михась проснулся за пять минут до побудки, как это положено десятнику. Если бы он был в Лесном Стане, или в походном лагере дружины леших, то он бы тут же вскочил, умылся и оделся, чтобы повторить для своего десятка команду «подъем!», которую вот-вот подаст дежурный по сотне. Но сейчас дружинник лежал неподвижно на узком, непривычно мягком и удивительно удобном ложе в небольшой, но роскошной шелковой палатке, стоящей в центре лагеря вражеского войска. Снаружи дул довольно сильный ветер, поднявшийся ночью, но двойные туго натянутые стенки палатки лишь слегка колыхались, создавая ощущение уюта и покоя.
Пронзительно запела труба, вслед за ней зазвучали на разных языках команды неприятельских десятников, сливаясь в общий могучий гул.
«Ну, что ж… Подъем войскам!» – невесело усмехнулся про себя Михась и нарочито резко, одним рывком вскочил на ноги. Сегодня он перестанет быть пленным, и будет биться на поединке с оружием в руках. Дружинник вышел из шатра голым по пояс, умылся, сделал легкую разминку. Часовые на периметре пристально таращились на него, не скрывая профессионального любопытства и запоминая незнакомые упражнения. Впрочем, большинство упражнений на утренней зарядке во всех армиях мира были и останутся одними и теми же.
Завершив разминку, Михась вернулся в шатер, надел рубаху и ремень. Скрытый от посторонних глаз плотными шелковыми стенками, он, взяв в руку подсвечник вместо сабли, несколько раз повторил комбинацию, которую придумал за эти два дня, чтобы отразить атаку соперника и нанести ему смертельный удар. Тренируясь на поляне, перед шатром, под пристальными взорами окружавших его часовых, дружинник проделывал простые базовые фехтовальные элементы. Ему важно было восстановить после контузии гибкость и подвижность тела, крепость руки, державшей саблю. А по вечерам, в шатре, когда никто не мог его видеть, он тренировал свою домашнюю заготовку для предстоящего боя. Если Анюта сказала правду, и тот гусар, с которым дружиннику придется сойтись в поединке, действительно начинает схватку длинным прямым выпадом в грудь с переводом в бедро, тогда комбинация, которую только что в сотый раз проделал Михась, сулит ему верную победу. Если Анюта сказала правду… А если – нет?
«Но какой ей смысл врать? – снова и снова задавал себе этот вопрос дружинник. – Ну, увижу я, что гусар ведет бой не так, как она рассказывала. Ну и буду с ним биться соответственно. Не в первый раз саблю в руки беру. Всякие виды видывал, и один против многих выстаивал.
Михась поставил подсвечник обратно на изящный дубовый столик, машинально разгладил рубаху под ремнем, загнав складки за спину, надел берет и не спеша вышел из шатра. Разгулявшийся ветер едва не вырвал полог у него из рук.
«А на озере-то, небось, сильный шторм», – подумал почему-то дружинник. Впрочем, он тут же забыл эту мимолетно мелькнувшую мысль, поскольку увидел, как к нему навстречу торжественно шествует маркиз Генрих фон Гауфт в сопровождении нескольких офицеров.
Маркиз отвесил Михасю изящный церемонный поклон. Дружинник, отвечая на приветствие, привычным жестом поднес ладонь к берету.
– Готовы ли вы к поединку, господин десятник? – вежливо осведомился главный королевский шпион.
– Всегда готов! – чуть усмехнувшись, ответил Михась, переведя на русский язык девиз разведчиков-скаутов из милой его сердцу английской морской пехоты.
– В таком случае, прошу вас следовать за мной. Как и положено по правилам рыцарского поединка, сабли будут предложены на выбор вам и вашему противнику на ристалище непосредственно перед схваткой.
Шагая бок о бок, как добрые друзья, они в сопровождении офицеров и рейтаров фон Гауфта направились к небольшому холмику на опушке леса, расположенному чуть в стороне от лагеря.
Ровная покрытая густой темно-зеленой травой площадка перед холмиком была огорожена невысоким барьером из свежесрубленных березовых жердей. Это и было ристалище для предстоящего поединка. Сейчас на нем находилось несколько человек: уже знакомый Михасю пан Голковский (век бы его не видеть!) и, по-видимому, секунданты. А на склоне рядами расположились стулья и скамьи, уже занятые многочисленными зрителями из числа офицеров. Королевское кресло, возвышающееся в центре холмика на свободном пространстве, охраняемом полудюжиной пажей, пока пустовало. Ветер дул с противоположной стороны и не докучал ожидавшим поединка вельможным панам. Среди панцирей и мундиров ярким малиновым пятном выделялось роскошное платье пани Анны Залевской. Она сидела неподвижно, с высоко поднятой головой, и лишь улыбкой отвечала на сыпавшиеся со всех сторон комплименты. Ее взгляд был устремлен исключительно на героя дня: гусарского ротмистра пана Голковского. Однако ротмистр, который еще вчера упивался бы счастьем от такого демонстративного внимания к нему прекрасной дамы, был хмур и старался не встречаться с ней глазами.
Рядовые солдаты, разумеется, не претендовали на сидячие места на склоне, а стояли нестройной толпой, окружая ристалище с трех сторон. Михась в сопровождении фон Гауфта миновал расступившихся при их появлении солдат и вступил на ристалище сквозь небольшой просвет, оставленный в барьере. Ряды зрителей на холме встрепенулись, сдержанно зашумели. Пан Голковский шагнул навстречу дружиннику:
– Надеюсь, вы оправились от ран, господин поручик? Способны ли вы принять мой вызов? – без обычного пафоса в голосе, даже слегка запинаясь, произнес он.
– Весьма признателен за заботу, господин ротмистр. Я вполне здоров и готов биться с вами, – спокойно ответил Михась.
– Ах, как это благородно! – воскликнул кто-то из зрителей, и аудитория разразилась громкими аплодисментами.
Михась, разумеется, не вслушивался в разноязыкую болтовню королевских воинов, собравшихся поглазеть на дуэль то ли из профессионального любопытства, то ли от нехватки хоть каких-то маломальских развлечений, строго запрещенных в осадном лагере. Он выбирал саблю из нескольких клинков, предложенных ему секундантом – незнакомым рейтарским полковником. Внезапно дружинник вздрогнул, замер на секунду, судорожно сжав в руке эфес.