Шрифт:
По дороге из Мегары в Афины, неподалеку от местечка под названием Элевзин, глубокая пропасть узким кинжалом рассекала путь, заставляя делать большую петлю, возвращаясь обратно, почти к тому же месту от которого она отвернула, но уже по другую сторону пропасти. В этом месте дорога упиралась в невысокую, но весьма неприятную для путника гору, по имени Черный Зуб, которая отнимала много времени на перевал по причине очень плохой горной тропы.
В ночлежном доме, на расстоянии дневного перехода от этой горы, одинокого путника предупреждали о предстоящих сложностях пути и настоятельно
На вопрос путника о причине такой предосторожности он с ужасом узнавал, что это то самое место, где якобы промышляет злодей и разбойник Прокруст. Услышав это имя путник совершенно терял присутствие духа. Никто из тех, кто пропал в этом местечке, не возвратился обратно, но молва людская говорила, что имя этого злодея принес одному мудрому мужу в Элевзине говорящий ворон. С тех пор, стала гора символом беды и смерти. Несколько раз небольшие отряды добровольцев из Элевзина, делали вылазки к Черному Зубу в попытке поймать и покарать негодяя, но все они оказались тщетны.
Тогда решили неподалеку от горы поставить ночлежный дом, чтобы путники могли засветло перевалить эту злосчастную гору. Но и эта затея не принесла доброго плода.
Одинокие путники, вновь и вновь продолжали пропадать.
В том месте, где дорога обогнув пропасть упиралась в гору предлагая путнику сделать привал, у края тропы, у самой пропасти лежал огромный камень высотой с человеческий рост. Усталый и невнимательный путник проходя мимо, даже не замечал, что в этом месте, узкая, еле заметная тропка, обогнув камень уходила вниз по склону горы, сползая к самому краю обрыва и упиралась в небольшой уступ у которого был вход в пещеру.
Так уж устроили боги и мать природа, что вся гора была лысой, а склон по которому спускалась тропа и сам уступ были укрыты от посторонних глаз густо поросшим кустарником и деревьями. Прячась от палящего солнца Эллады, в тени горы, они густой листвой укрывали того, кто наводил страх и ужас на одиноких путников.
У самого входа в пещеру, на плоском камне сидел довольно крупный мужчина и выстругивал ножом деревянную ложку. Рядом у входа в пещеру, прикованный цепью к скале, лежал огромный красавец пес. У него была блестящая как перо ворона, черно-сизая шерсть. Пес смирно лежал на прохладном камне в тени дерева и внимательно смотрел как его хозяин строгает палку. Хозяин был смуглым, крепким и высоким. Густая, косматая борода рыжего цвета сплеталась с копной волос, пряча глаза и рот. Только крупный нос торчащий из рыжих косм выдавал в нем эллина. На нем был добротный хитон и сандалии, как будто бы это был житель большого полиса, а не пещерный отшельник.
Солнце перевалило за гору, опаляя невыносимой жарой обратный склон горы, а уступ на котором сидел мужчина и собака погрузился в приятную прохладу.
– Благословенное место - густо и утробно произнес Прокруст, - Истинно благословенное, ты как считаешь Гарб?
Гарб, так звали собаку, отозвался утвердительным, коротким звуком и в знак согласия повалился на бок, вытянувшись всем телом на живительной каменной прохладе. Гарб безумно любил своего хозяина, всей своей собачьей любовью и верностью и ему очень нравилось, что он с ним разговаривает, потому что там, откуда они сбежали с хозяином, ему каждый день доставалось палкой от злой, старой хозяйки дома. Гарб был тогда годовалым щенком, но хорошо помнил, что и его хозяину постоянно доставалось от мегеры. Гарб поднял голову и посмотрел на хозяина. Прокруст отложил в сторону нож и деревяшку и снял сандалии.
– Снова ноют старые шрамы - засопел Прокруст, потирая руками лодыжки.
От
– Помнишь ли Гарб, как мы бежали из Элевзина?
– спросил Прокруст у пса, продолжая растирать бугристые голени.
– Уаффф - ответил пес.
В тот день еще с утра, Дамаста (так его звали на самом деле), тяжко покалечили за перевернутую им амфору вина. В доме готовились к празднику Осхофории и пролитое Дамастом вино, которое приготовили в дар Дионису, оказалось в глазах свирепой мачехи столь кощунственным преступлением, что она схватила не палку, не кочергу и не мотыгу, в ее руке оказался большой садовый серп для обрубания засохших ветвей с оливковых деревьев. Даже в женских руках это было грозное оружие, способное отсечь и руку и даже голову. Чудом увернувшись Дамаст избежал отсеченной ноги, но все же кончик серпа полоснул его по икре, развалив плоть огромной раной. В тот момент он понял, что ему больше не жить в этом доме, поскольку его рано или поздно убьют. Он бежал сквозь виноградники и оливковые рощи и укрывшись в узкой расщелине пытался стянуть развалившуюся рану одним старым, испытанным на войнах способом, который он услышал когда-то от одного воина. О том, чтобы вернуться домой не могло быть и речи, праздник шел своим чередом, а Дамаст стянув икру веревкой и склеив ее можжевеловой смолой, приходил в себя.
Успокоившись, он понял, что поторопился сразу уйти из дома, поскольку при нем ничего не было. Уйти из дома без ножа, воды и хлеба, было равносильно тому, чтобы сразу броситься со скалы. Дамаст решил дождаться ночи и незаметно пробравшись в дом, взять необходимые вещи. Выждав, когда Орион перевалит свой ночной зенит, хромая на одну ногу, Дамаст направился к дому. Чуткий Гарб услышав шаги навострил уши, но когда узнал в незваном госте своего любимого хозяина, кинулся ласкаться к нему.
– Про тебя я забыл Гарб - произнес юноша, гладя собаку, - Пожалуй возьму тебя с собой.
Осторожно пробравшись в дом, он прошел в кладовую и в первую попавшуюся корзинку стал складывать продукты - хлеб, масло, твердый сыр. Оставалось захватить с собой нож и какой-нибудь инструмент. Выйдя на задний двор он увидел остатки пиршества, неубранную посуду, объедки у лож. Светила полная луна и было хорошо видно вокруг. Дамаст огляделся и обнаружил рядом с собой, прислоненным к стене, тот самый серп, которым сегодня его чуть не лишили ноги.
Дамаст взял его в руки и посмотрел на кривой клинок.
– За сиюминутным порывом ярости, чья-то жизнь - подумал он и решил взять серп с собой.
Возвращаться обратно через дом, рискуя столкнуться с мачехой Дамаст не желал, тем более нужды в этом не было, поскольку все необходимое он собрал. И он решил немедля уйти, забрав с собой пса. Взяв в одну руку корзинку с продуктами и водой, а в другую серп, он стал аккуратно пробираться между лож, на которых еще недавно гулял праздник, как вдруг встал словно каменное изваяние.