Остров
Шрифт:
— Ну что, товарищи стакановцы, кончен митинг? Подозреваю, что в этой яме мы счастья не дождемся.
"Когда это он успел напиться?"
— Бить или не бить. Гамлета бы сюда, вот кто был специалист в этой области, — Пацан самостоятельно хихикнул над своей шуткой.
Стоящий рядом Демьяныч посмотрел на него, как показалось Мамонту, с брезгливостью.
— Вот сейчас, в полночь, тенью отца Гамлета навалиться на штатников, — не унимался Чукигек. — Под покровом ночной темноты. Считаю целесообразным.
— Чего радуется? — заговорил Демьяныч. — Ты из нас — первый кандидат
— Они мне заплатят… — опять начал Пенелоп.
— Сходим к Цукерману, изменим жизнь к лучшему, — продолжал Чукигек. — Старый девиз — всех до одного!
— Заткнись, — тонко намекнул Демьяныч.
Тамайа осторожно вынул карабин из руки пацана, зачем-то передал его Демьянычу. Потом вытянул из кучи оружия ручной пулемет.
— Чего это он? — Качнулся вперед Пенелоп.
— В поход собрался, — ухмыльнулся Кент. — На штатника. Видать, японская моча в голову ударила.
— И ты, батя, тоже?
— Сходим, посмотрим, — пробормотал Демьяныч. — Рыскну.
"Что ж, помирать так помирать. Странный каприз… У каждого свои вкусы," — Мамонт поднял короткоствольный неуклюжий автомат, оказавшийся неожиданно тяжелым:
— На троих, значит.
Его почему-то никто не останавливал.
— Идите, идите, — с иронией заметил Кент. — Не бойтесь: дуракам везет… Адреналин полезен для здоровья, — еще услышал Мамонт ехидный голос.
"Три богатыря. Гусь, свинья и товарищ", — Во мраке раздавались гулкие короткие вскрики какой-то птицы, а может быть зверя. Все это с выматывающей душу монотонностью, будто вода капала из крана. Изредка темноту прочерчивали крупные светлячки. И внутри — ощущение нереальности этого всего.
"Вот он, Мамонт, невидимкой движется в мире теней. Идущие на смерть приветствуют тебя. Кого?"
На ощупь — среди невидимого бурелома, руками, лицом, ломая и раздвигая какие-то ветки:
"Как разнообразно колются разные кусты. Особый способ ощущения мира", — Фонарик Тамайи, идущего впереди, ничего не освещал, только один раз его свет отразился в выпученных глазах какой-то твари.
"Мой ход. Мамонт на тропе войны, — в темном этом мире будто извне появлялись нелепые слова. — Куда ты скачешь гордый конь, и где откинешь ты копыта? Почему это я конь, — пытался он остановить дурацкие мысли. — И почему гордый?"
Он еще сумел подумать, что все это похоже на чужой разговор, подслушанный по телефону. Ноги цеплялись за что-то — ,наверное, корни — внизу. Заросли становились просто непроходимыми, но Демьяныч и Тамайа, будто не замечая этого, как-то уходили вперед.
Оказалось, они шли на огонь, мелькающий где-то далеко между деревьями. Иногда его заслоняла широкая спина Тамайи. Отчего-то становилось все холоднее.
"Боязнь страны, откудова никто не возвращался…" — Нарастающее ощущение нелепости. Каким нелепым казалось то, что он поднял автомат, там, недавно.
Чаща вдруг закончилась. Сквозь куст была видна светлая плоскость неестественно правильной здесь формы — полотно палатки, как он постепенно понял. Оказалось, что огонь — это, висящий рядом, на сучке, электрический фонарь. Непонятный звук, давно свербевший в ушах, стал тарахтением дизельного двигателя.
Сердце
Впереди угадывался большой, огромный даже, лагерь. Он запоздало ужаснулся тому, что с таким шумом пробирался в этих местах. Будто только сейчас заметил, что они здесь — это всего лишь три жалких человечка.
"Можно прекращать бессмысленный эксперимент", — мысленно повторил эти слова, перед тем как произнести их вслух. Почему-то было тяжело, сложно, заговорить, внести какое-то изменение в этот беззвучный мир.
"Ничего мы здесь не увидим. Надо сказать этим болванам…"
Демьяныч рядом зачем-то перекрестился и сейчас, сморщившись, скукожившись лицом, целился куда-то из своего карабина, глядел сквозь прицел.
Неожиданно будто лопнуло в голове, что-то грохнуло, ослепив и оглушив. Отшатнувшись, Мамонт увидел, что полотно исчезло. И сразу все обрушилось вокруг. Вспыхнули и сразу же погасли прожекторы. В синем свете чего-то загоревшегося он с неестественной отчетливостью видел серое, будто свинцовое, лицо Демьяныча, перекошенное страной гримасой. Старик разевал рот, кажется, что-то кричал, быстро — раз за разом — ,очередью почти, бил и бил из карабина. Кажется, еще что-то загорелось, потом взорвалось, в лицо метнуло хлопья сажи.
Мамонт сидел на земле, сжав голову ладонями. Тело вдруг стало чужим. Чужим, больным, противным. Он будто ослеп и оцепенел. Мир проникал внутрь только невыносимым грохотом. Грохот достиг невообразимых размеров, выше всяких возможностей принять его. Оставшаяся часть сознания сжалась в спазме совершенно непосильного предсмертного ужаса. Иногда что-то горячее колотило в спину. В диком свете, возвышающийся над ним, весь изрисованный цветными драконами, Тамайа посылал куда-то бесконечную пулеметную очередь. Оказалось, это его гильзы падают на спину. Грохот стал совсем невыносимым — вот еще чуть-чуть и что-то лопнет в ушах…
Неестественный исказившийся мир. Мир, несовместимый с жизнью. Бесконечная пытка. Он сидел, ярко освещенный, будто голый. Обморочно ощутил, как кто-то поднял его за шиворот. Со слабым удивлением Мамонт почувствовал, как ослабели у него ноги.
"Оставляю произведение мастера", — Показалось, что нечто подобное произнес Демьяныч.
Тухло пахнущий дым висел в лесу между деревьями, как туман. — "Вот и понюхал пороху." — Он оглянулся. Сзади поднялась стрельба, выстрелы трещали, будто кто-то ломал сухостой. Демьяныч грубо ткнул его в спину: "Не бойся, далеко они. И вообще не сюда бьют."