Остров
Шрифт:
В отдаленном углу возникал пьяный, несколько дней уже не прекращающийся разговор.
"Шумит ночной ресторан… Про отечественного алкоголика не скажешь, что он живет потребностями желудка. А живет он общением, у него, видишь ли, духовная жизнь. Причудливый народ."
— …Жизнь-это борьба за бессмертие.
— Вот, вот, нам в отряде комиссар тоже все время это говорил.
Послышался голос Аркадия:
— Если бы здесь была моя жена, ты бы сейчас был мне не друг, а собутыльник, — Аркадий вздохнул. — А я еще хотел съездить
Опять заговорил Козюльский:
— Сколько мук перетерпел, чтобы уцелеть, эту жизнь сохранить. Теперь совсем обидно умирать.
— Не наше это дело, на самом верху приговорят, когда понадобиться, — громко вмешался Кент. — Кто, кто… Боги, ты их не знаешь. Эх, божий промысел, божий промысел! Неудобно сплетничать про дела богов, но… Жаль, что для себя я главный персонаж в этом фарсе.
— Авось. На небе тоже не дураки сидят, — тускло пробурчал Аркадий.
— Не сопротивлялись никогда, не сопротивлялись, — невнятно бормотал Козюльский. — Как прутья гнулись…
— Хватит, — перебил его Пенелоп, тоже оказавшийся здесь. — Гнулись, гнулись, теперь гнуться некуда. Непривычно, однако попробуем; раз все заодно, может вместе у всех и выйдет что сгоряча.
От внезапного толчка земли снизу стол под Мамонтом подпрыгнул и отъехал в сторону. Всплеснулся мозг в черепе, снаружи громыхнуло что-то огромное. Далекий огонь осветил комнату колеблющимся светом: дощатые стены, грубые лавки, под портретом улыбающегося Мао цзе Дуна — деревянные кОзлы, заменяющие здесь прилавок. Тамайа положил карты и в качестве выигрыша сделал деликатный глоток из маленькой аптечной бутылочки с сакэ.
— Из орудий начал, — сказал Демьяныч, как будто даже с одобрением.
— Вот это кино… — Чукигек, лежащий на прилавке, приподнялся, высунул голову в окно. — Красота! Последний день Помпеи.
— Какой еще последний, — сипло возразил кто-то. — Все только начинается.
Мамонту ночной обстрел леса показался похожим на мрачный фейерверк. Освещенный огнем, дым над джунглями. Истекающий белым дымом, линкор, всполохи гремящих вспышек на нем. Косо взлетающие, белые ракеты. Некий угрюмый праздник.
Противоестественно медленно, плавно, плыли в воздухе трассирующие пули, светящийся пунктир.
— Корректирующий огонь, — сказал за спиной кто-то. Табачно кашлянул, харкнул. — И снарядов не жалеет, гад. План выполняет?
— Выполнение плана — обязанность, перевыполнение- честь, — Пенелоп с трудом наклонив голову, тер пальцами переносицу. — Все на нервной почве. Не только голова- глаза болят. Как угостил меня старый дурак топором, совсем здоровья не стало.
Нахохлившийся рядом Демьяныч спокойно раскуривал самодельную трубку.
— При чем тут независимость ваша, флаг черный, игрушки эти, — угрюмо продолжал Пенелоп, непонятно к кому обращаясь. — Не до сказок. Это не независимость какая-то… Опять начальство на шею сесть хочет. Приноравливается.
С
— Проспись и пой.
— А ресторацию, заведение наганово, во что превратили. Чуть было не сказал — хлев. Это не хлев — свинарник…
"Опять проснулся."
Опять утренний похмельный озноб. Положа голову на стол и не открывая глаз Мамонт слушал. Где-то в том мире, извне, будили Чукигека.
— На хер, на хер! Пошли на хер! — капризно верещал тот, не желая пробуждаться.
Что-то застучало по столу, рядом с лицом. Оказывается Кент высыпал из горшка вареный ямс — "Мелкий ямс. Как говорит Козюльский, дробный," — постепенно возвращались мысли. С деревянным стуком покатилось яйцо.
— Черного хлеба бы, с луком, — сказал, с утра бодрый, кто-то. По короткой неловкой паузе стало ясно, что это было воспринято как невольный упрек. Мамонт почему-то понял, что все это угощение Демьяныча. Дневной мир был хуже, проигрывал ночному беспамятству.
— Где должен быть командир? — Кент выставил вперед хвостатый ананас. — Впереди? На лихом коне. — Кент почему-то коротко заржал. В разинутом рту лежал непрожеванный кусок батата.
Проснувшийся Чукигек сидел на прилавке, свесив ноги в расклешенных клоунских штанах, в какой-то бабьей кофте, криво застегнутой не на ту пуговицу, чесал в голове: без очков будто незнакомый. Он близоруко заморгал, приподнял крышку, стоящей на керосинке, кастрюли с заряженной в ней утренней похлебкой. Оказалось, там плавали крохотные осьминоги: пузырьки с щупальцами-нитками.
— Осьминог-частик, — зевая, мрачно произнес Чукигек.
Напротив, под портретом Мао цзе Дуна, непонятно почему оказавшемуся здесь, Пенелоп, насупившись, точил карандаш. Простой карандаш. Глядя на такой абсурдный в их жизни предмет, Мамонт вдруг почувствовал всю нелепость положения их, выпавших из обычного будничного мира. — "Из круга правильных заурядных действий".
Кирпичная широкая морда Пенелопа с плоским носом показалась похожей на отражение в самоваре. За окном умывались, по-утреннему гремя ведром. Осторожно выглядывая из, невидимого среди зарослей, окна ресторации, Мамонт смотрел на ровную стеклянную поверхность моря, американский линкор, скромный открыточный кораблик, такой безобидный сегодня.
"Нью-Джерси". Линкор класса "Айова", — От него отходил катер с парусиновой крышей, похожий на маленький речной трамвайчик, оставляя идиллический белый след. Катер будто прокладывал в синем море белую дорогу.
Механизм восприятия действовал прекрасно.
"Самодовольное зло."
Чукигек, выпрыгнувший из окна, теперь понарошку целился в катер из винтовки:
— Демьяныч, до нас из снайперской винтовки можно достать?
— Запросто.
— Значит, подстрелят, убьют нас?