Отбор
Шрифт:
— Твоя мама мне нравится. Она у тебя такая добрая.
Мы молча прибирались дальше. Комната мало-помалу приобретала свой обычный вид.
— Фотография… — начал он. — Ты на ней такая красивая.
Мне больно было слышать это от него. Это нечестно с его стороны. После того, как он так со мной обошелся.
— Это все из-за тебя.
— Что?
— Просто я думала, что ты вот-вот сделаешь мне предложение, — севшим голосом произнесла я.
Аспен немного помолчал, подбирая слова.
— Я хотел, но теперь это уже не
— Нет, имеет. Почему ты мне не сказал?
Он потер шею, очевидно что-то решая.
— Я ждал.
— Чего?
Чего он мог ждать?
— Призыва.
Это действительно проблема. Призыв мог обернуться как благом, так и наоборот. В Иллеа призыву подлежали все лица мужского пола, достигшие установленного законом возраста. Солдат выбирали случайным образом дважды в год, чтобы охватить всех, кому исполнилось девятнадцать за последние полгода. Повинность отбывали на протяжении четырех лет, демобилизовывались в двадцать три. Скоро настанет черед Аспена.
Мы, разумеется, говорили о службе, но всерьез никогда ее в расчет не брали. Наверное, нам обоим казалось, если мы не будем обращать внимание на призыв, то и он нас проигнорирует.
Плюс мобилизации был в том, что, становясь военным, ты автоматически получал статус Двойки. Правительство обучало тебя и потом платило пенсию до конца жизни. Оборотной стороной медали являлась непредсказуемость: никто не мог знать заранее, куда его пошлют. Но от родной провинции всегда отправляли подальше. Видимо, считалось, что со знакомыми людьми ты будешь более снисходительным. Можно было очутиться во дворце или в полицейском управлении другого штата. Или в армии, в боевых частях. Из тех, кто попал на войну, домой возвращались очень немногие.
Если мужчина не женился до призыва, он почти всегда старался с этим повременить. Иначе в лучшем случае он обрекал свою жену на четырехлетнюю разлуку, в худшем — на раннее вдовство.
— Я не хотел так с тобой поступать, — прошептал он.
— Понимаю.
Он распрямил плечи и попытался сменить тему:
— И что же тогда ты берешь во дворец?
— Минимум одежды, чтобы было что надеть, когда меня наконец попросят на выход. Кое-какие фотографии и книги. Музыкальные инструменты, сказали, есть во дворце. Так что все уместилось вот в этот рюкзак.
Комната обрела аккуратный вид, а собранный рюкзак почему-то стал казаться огромным. Цветы, которые принес Аспен, выглядели такими яркими по сравнению с моими унылыми вещами. Или, может, просто это я все воспринимала блеклым… Теперь все было кончено.
— Негусто, — заметил он.
— Мне никогда не нужно было много, чтобы быть счастливой. Я думала, ты это знаешь.
Он закрыл глаза.
— Америка, не надо. Я поступил так, как было правильно.
— Правильно? Аспен, ты убедил меня, что у нас есть будущее. Ты заставил меня полюбить тебя. А потом уговорил принять участие в этом треклятом конкурсе. Ты знаешь, что
Он стремительно обернулся ко мне:
— Что?
— Мне не положено отказывать ему. Ни в чем.
Лицо Аспена потемнело. Руки сжались в кулаки.
— Даже… Даже если он не захочет жениться на тебе… он может…
— Вот именно.
— Прости меня. Я не знал. — Он несколько раз глубоко вздохнул. — Но если он выберет тебя… Это будет хорошо. Ты заслуживаешь счастья.
Это стало последней каплей. Я влепила ему пощечину и прошипела:
— Ты идиот! Ненавижу! Я любила тебя! Мне был нужен ты и только ты!
В глазах у него блеснули слезы, но мне было уже все равно. Он причинил мне достаточно боли, теперь была моя очередь.
— Мне пора, — сказал он и развернулся к выходу.
— Постой. Я с тобой не рассчиталась.
— Америка, ты не должна мне платить. — Он снова двинулся к двери.
— Аспен Леджер, не смей уходить! — крикнула я.
И он замер, наконец сконцентрировав все внимание на мне.
— Когда ты будешь Единицей, этот навык очень тебе пригодится.
Если бы не его глаза, я могла бы принять эти слова за шутку, а не за оскорбление.
Я лишь молча покачала головой и, подойдя к письменному столу, вытащила все деньги, которые заработала. И сунула ему в руки все до последнего гроша.
— Америка, я их не возьму.
— Куда ты денешься? Мне они не нужны, а тебе очень даже. Если ты когда-нибудь меня любил, ты используешь их. Твоя гордыня натворила уже достаточно бед.
Я почувствовала, как в нем словно что-то сломалось. Он прекратил сопротивляться.
— Прекрасно.
— И вот еще. — Я заглянула под кровать, вытащила оттуда склянку с центами и высыпала их ему в ладонь. Одна непокорная монетка, видимо выпачканная чем-то липким, приклеилась ко дну и никак не хотела вытряхиваться. — Они всегда были твоими. Держи.
Теперь у меня не осталось ничего, что принадлежало бы ему. А когда он от отчаяния потратит все медяки, у него не останется ничего, что принадлежало бы мне. У меня защемило сердце. На глазах выступили слезы, и я глубоко вздохнула, чтобы подавить рвущееся рыдание.
— Мер, прости меня. Удачи!
Он сунул деньги в карман и выбежал из комнаты.
Я почти ожидала истерики. Думала, что буду судорожно, взахлеб плакать, но вместо этого по щеке медленно скатились всего несколько крохотных слезинок.
Потянувшись, чтобы поставить склянку на полку, я снова заметила маленькую прилипшую монетку. Я поддела ее пальцем, и она отклеилась. Теперь она одиноко болталась на дне, позвякивая. Звук был глухой и надтреснутый, он отозвался эхом в груди. Я не знала, хорошо это или плохо, но я все еще под властью любви к Аспену. Пока, по крайней мере. А может, и никогда не освобожусь. Я приоткрыла рюкзак, сунула туда склянку и застегнула.