Отцы
Шрифт:
И вот однажды ты не выдержала. Мы сидели на кухне и пили чай, когда ты вошла, сняла с полки мирно почивавшего там Пряника, но на этот раз ты держала его не бережно двумя руками на куске фольги, а одной рукой за туловище, как дети держат кукол, чтоб куклы проявляли активность.
– Варя, осторожно, Пряник сломается! – не выдержал я.
– Не-ет, он большой и крепкий, – беспечно парировала ты, тогда как Пряник, ведомый твоей рукой, топал уже по кафельному полу кухни и по паркету прихожей. При каждом движении с ног Пряника сыпались зловещие крошки, и когда командорские
– Ужас, я с ума сойду с этим Пряником, особенно если Варя его сломает. Я же чувствительный все-таки.
Из дальней комнаты доносились исполняемые тобой жизнерадостные диалоги Вари и Пряника, временами Пряник топал, но потом все стихло. Это была трагическая тишина.
– О господи! – вздохнул я и пошел смотреть, что случилось.
Ты встретила меня в дверях кухни. В руках у тебя не было Пряника, и вообще на тебе не было лица. Ты сказала:
– Папа, не ходи туда. Не смотри на него.
– Что с ним, Варенька?
– Лучше тебе не смотреть. Ты не выдержишь.
– Я работаю журналистом и видел много всяких ужасов.
– Такого ты не видел.
Я вошел в комнату и должен признаться, что во всех своих журналистских путешествиях по землетрясениям, революциям и акциям гражданского неповиновения действительно не видал ничего подобного. Пряник лежал посреди комнаты навзничь, и казалось, будто звероподобный мамелюк разрубил беднягу чудовищным ятаганом. У Пряника была отсечена голова, раскроено пополам тело и ампутированы ноги.
– Это даже дед не склеит, – вздохнула Варя.
– Что с ним случилось? – спросил я.
– Упал.
Вечером пришла бабушка и, застав все наше семейство в глубоком по Прянику трауре, объяснила тебе про бессмертие души, про метемпсихоз и про великую силу любви, способную побеждать смерть.
– Ты же ведь любишь Пряника? – спросила бабушка с иезуитской улыбкой. – Тогда мы испечем его заново.
– Это будет тот же Пряник? – уточнила ты.
– Тот же, – кивнула бабушка, – если ты поверишь, что он тот же.
– Я верю, – сказала ты с той же твердостью, с какой говорил эти слова протопоп Аввакум.
Пряника испекли заново, предусмотрительно снабдив его перед запихиванием в духовку скелетом из зубочисток. Новый Пряник был крепче предыдущего и довольно долго ковылял по дому с твоей помощью. Потом он сломал ногу. Нога была приклеена клеем ПВА. И я боялся, что этот душераздирающий кошмар будет продолжаться до тех пор, пока не приедут за мной санитары.
Ты вбегала на кухню, брала меня за руку, вела в столовую и тараторила:
– Папа, папа, посмотри, здесь большой Пряник стоит у окна. Он такой большой, что до потолка. Не видишь? Сейчас я возьму его за руку, и ты увидишь. – И брала невидимого за руку.
25
Однако, не то чтобы в связи со всей этой пряничной эпопеей, ты разлюбила драконов. Драконы – это было святое, ты только с ними и играла до четырех с половиной лет. Просто все возможные игры с драконами были придуманы. Драконья жизнь текла безмятежно. Временами, конечно, пластмассовые рыцари из конструктора
Про дракона этого ты говорила, что «у него всего нет», в том смысле, что у него ничего не было – отвалился хвост и потерялось крыло в битвах с туповатыми рыцарями, которых хлебом не корми, дай помахать пластмассовым мечом. Еще про дракона этого ты говорила, что он «немножко молодой, но уже старенький». Драконы уходили постепенно.
Зато игрушечных лошадок у тебя набирался небольшой табун. Пластилиновые лошадки размножались татаро-монгольскими темпами. Плюшевая лошадка пела песню «У пони длинная челка», а ты подпевала ей, повергая меня в приступы конвульсивного умиления. А маленькой пластмассовой лошадке ты любила заплетать в колтуны, именуемые косичками, небесной красоты фиолетовую гриву. А если кто-то спрашивал тебя о будущей твоей профессии, ты отвечала: «Хочу стать такой девочкой, которая все время скачет на лошадке». А еще ты лихо оперировала специальными жокейскими терминами и понимала, что такое трензель и что такое путлище. А еще ты научилась громко подражать лошадиному ржанию, то и дело сама становилась жеребенком и гарцевала на четвереньках по квартире.
А однажды по дороге на дачу мы заехали за покупками в магазин, делавший честь поселку Малаховка изобилием и разнообразием товаров. Там на втором этаже вместе с моющими средствами и собачьей едой продавались игрушки. И там были две совершенно одинаковые пластмассовые лошадки по цене прожиточного минимума: одна – на колесиках, другая – качалка. Ты немедленно заявила, что хочешь обеих.
– Это очень дорогие лошадки, Варь, – сказала мама. – Выбери одну, тем более что они совершенно одинаковые.
Ты постояла минуту, подумала какие-то тебе одной ведомые мысли и решила все же, что лошадка на колесиках нужнее, ибо можно кататься на такой лошадке по всей квартире. Лошадку тебе купили, и с тех пор ты совершенно перестала перемещаться из спальни в кухню или из кухни в ванную пешком. Передвигалась только верхом, сопровождая езду оглушительным ржанием.
А неделю примерно спустя я укладывал тебя спать, и ты сказала:
– Папа, ты помнишь магазин в Малаховке? Там на втором этаже очень душно. Мы забрали оттуда лошадку на колесиках, но оставили там лошадку-качалку. Ей очень плохо там, и надо ее спасти, чтобы она обрела свободу. – Не знаю уж, в каком мультике ты услыхала выражение «обрести свободу».
Я редко укладывал тебя спать, редко помогал тебе умываться и редко с тобой гулял. Поэтому всякий раз, когда мы оказывались с тобой наедине, мы плели заговоры, целью которых было баловать тебя. Я сказал:
– Варенька, завтра утром я уезжаю в командировку, ты еще будешь спать. Но через три дня я вернусь, поеду в Малаховку и куплю тебе лошадку-качалку. Ты хочешь, чтоб я один съездил и привез тебе лошадку, или ты хочешь поехать за лошадкой со мной вместе?
– Хочу поехать с тобой, – сказала ты. – Я знаю, где лошадка стоит, и покажу тебе, чтобы ты ее узнал.