Отец
Шрифт:
На беду нашего совхоза управляющие у нас долго не задерживались. Поработают год-другой и исчезают.
Был, правда, один. Его уважали в селе. И он к людям относился по-человечески. Давал рабочим роздых в праздники, а людям что? Отгуляли и с хорошим настроением опять за работу. Так сняли его. Районное руководство прознало, что управляющий устроил празднество на Пасху для своих рабочих. В те времена религиозные праздники потихоньку справляли всяк в своем семействе, а тут — всенародное гуляние. Обвинили в религиозных настроениях,
Потом пошла такая чехарда! Один "лучше" другого.
Одного до сих пор не могу вспоминать без смеха. Приехал к нам с семье весной, к началу сева. А уехал под осень, еще страда не закончилась. Сам всегда ходил в белом костюме. День-деньской просиживал в конторе, отдавая распоряжения направо и налево. Ни в поле, ни на фермах никто его не видел. Как можно? В белом-то костюме!
Жена его вся в крепдешине-шифоне и двое пацанов в чистеньких матросках, в сандалиях, выйдут, бывало, из дома и гуляют по деревне туда-сюда. Это когда сухо. Если дождь идет — дома сидят.
Вся деревня над ними потешалась.
— Вот так управляющий! — говорили некоторые. — Не знает, как хлеб растет и из какого места у коровы молоко течет!
— Наверное, в городе в больших чинах ходил, — говорили другие, — да, видно, проштрафился, так и прислали на нашу голову.
Отец, любивший во всем порядок, не терпел в других нерадивости.
— От такого бестолкового руководства, — говорил он, — и люди работают через пень-колоду. А иногда, в разговоре с матерью, его прорывало:
— Эх, хозявы, растуды их…! Всё загубили!
Однажды он мне сказал:
— Знаешь, дочка, предложили мне сейчас жить единолично, я бы согласился. На своей земельке я бы такой урожай вырастил, о-го-го! Земелица-то, она ласку любит, уход. А без этого и родить ничего не будет, вот так-то.
Нас, детей, отец тоже приучал к прилежности во всякой работе, особенно меня. Не раз говорил:
— Почему ты, дочка, пацаном не родилась? Всякую мужицкую работу знаешь, любая в руках спорится.
Только много лет спустя я могла понять затаенное желание отца быть единоличником, навроде теперешних современных фермеров. Его желание отдать всю свою любовь земле-кормилице.
Имея два класса образования, он обладал житейской мудростью, знанием людей.
Выражая своё недовольство методами хозяйствования в родной деревне, он подсознательно искал другие ее формы. И, невольно, обращался к тем годам, когда они с матерью жили единолично до общей коллективизации. И как хорошо было им жить в те времена.
Глава 6
СВИНАЯ ШКУРА
Не знаю, было ли это Правительственным Указом или самодеятельностью местного руководства, а только в пятидесятые годы прошлого века всем жителям деревни предписывалось сдирать с забитых свиней шкуры и сдавать их особому уполномоченному, закрепленному за деревней.
Помню
Особенно мы, дети. Предвкушали, как опаленную, вымытую свинью, положат на длинный стол для разделки, а мы будем по очереди отгрызать по кусочку, вкусно пахнущие дымком, хвостик и уши. Для нас это было любимым лакомством.
В тот день зарезанную свинью опалили, вымыли горячей водой и начисто выскребли. Потом укрыли ее чистой соломой, по верху отец бросил старый зипун и велел нам садиться на свинью верхом.
— Да попрыгайте на ней хорошенько. Это, чтобы сало от мяса отстало и шкурочка была мягкая.
Сидим мы так, прыгаем, хохочем, весело нам. А отец тем временем убирал остатки костра.
В этот момент и нагрянул к нам уполномоченный по сбору свиных шкур. То ли ему кто донёс, что мы свинью опаливаем, то ли сам на запах пришел, а только с ходу набросился на отца.
— Ты что же это делаешь, Иван Васильевич? Тебе распоряжение властей не указ? В тюрьму захотел? — орал он на отца, брызгая слюнями.
Мы перепугались. Сидели тихо, не зная, что нам делать.
Отец весь лицом потемнел, на скулах взбугрились желваки, глаза недобро сверкнули.
— Тебе шкура нужна? Да? — отец рывком распахнул телогрейку. — Так сдери её с меня! Слышишь?! Сдери! Мало моей, вот с моих пятерых детей сдери! Ну, что стоишь?! Давай! Начинай!
С каждым словом голос его нарастал, пока не перешел на крик. Отец в упор смотрел на уполномоченного. Не знаю, что тот увидел в глазах отца, однако он молча круто развернулся и, широко шагая, пошел прочь.
Отец с искаженным лицом смотрел ему вслед и я первый раз увидела, как он плачет. Слезы скатывались по его впалым щекам, по морщинистой шее за воротник рубашки. Кадык с усилием ходил вверх-вниз, как будто он силился что-то проглотить и не мог.
Вспомнив о нас, отец обернулся и, пытаясь скрыть свое состояние, нарочито грубовато скомандовал:
— А ну, быстро за санками! Повезем Хрюшку домой!
До самого вечера отец оставался хмурым и неразговорчивым. Не слышно было его обычных шуточек-прибауточек. От этого и у нас всех настроение было нерадостное, хотя мы полакомились и хвостиком и ушами.
К тому времени, как пришла пора ложиться спать, мы, дети, забрались, кто на печь, кто на полати. А отец с матерью, прикрутив фитиль лампы, сидели в полумраке за столом и шепотом о чём-то разговаривали. Слов разобрать было невозможно, я только видела их встревоженные и озабоченные лица.
Судя по тому, что у отца не было никаких неприятностей после разговора с уполномоченным, тот, по всей видимости, не доложил в верха о его "проступке".
А мы всю зиму ели сало с тонкой, мягкой, вкусной шкурочкой.