Отец
Шрифт:
— Сколько же я проспал, дочка?! Ох-хо-хо, что ж ты меня не разбудила раньше?! И как ты одна управилась?!
— Это дело нехитрое, — рассмеялась я в ответ. — Вы же сами меня всему научили.
Запрягли
Глядя на него, у меня, вдруг, зародилась безумная надежда на то, что он поправится.
К нашему возвращению мать напекла его любимых блинной и отец с аппетитом, чего уже давно не было, съел несколько штук.
Месяц пролетел незаметно. Я почти каждый день сопровождала отца на прогулках. Он хотел побывать везде — на конюшне, где подолгу оглаживал лошадей и разговаривал с ними; на берегу речки, где у нас был маленький огородик; на Солянском роднике, где пил воду и приговаривал:!Ох и вкусна водичка!"
После прогулок сразу ложился и засыпал тяжелым, беспокойным сном.
В конце октября я уезжала. Мать и отец провожали меня. Села в автобус, глянула в окно — мать плакала, а отец стоял, опустив голову, и что-то чертил палочкой на песке. Таким я его и запомнила.
…Машина, вдруг, резко остановилась, прервав нить моих воспоминаний. Мы приехали. Уже совсем рассвело, и метель немного утихла. На негнущихся ногах вошла в калитку, желая как можно скорее увидеть отца и одновременно страшась этой минуты.
В избе от людей было не протолкнуться. Увидев меня, все расступились. Отца еще не переложили в гроб, он лежал на диване, как будто спал. Маленький, усохший, не похожий на себя. Только скрещенные на груди руки, руки вечного труженика, остались прежними. Под пергаментом восковой кожи разбегались ручьями набухшие жилы. Я припала сухими губами к этим рукам. Слез почему-то не было. Только боль, жгучая боль разлилась по всему телу, невыносимая тоска клещами сжала сердце. Хотелось кричать, кричать и кричать от безысходного горя.
2002 г.