ОТЛИЧНИК
Шрифт:
Опять зал разразился аплодисментами, и опять Фелицата Трифоновна подняла руку, чтобы всех успокоить.
– Я хочу вам, Семен Семенович, сказать от себя лично и, надеюсь, что меня в этом поддержит весь коллектив нашего театра, а так же товарищи из министерства КГБ, то есть министерства культуры, конечно же. Наш театр жил и трудился до вас, трудился при вас и, надеюсь, что будет жить и трудиться после вас. Очень надеюсь на то, что театр наш – будет, и что в нем не будет Семена Семеновича Скорого.
Зал опять разразился громом аплодисментов.
Для Скорого такое выступление Фелицаты Трифоновны оказалось полной неожиданностью и весь его заготовленный доклад был теперь ни чем иным, как подтверждением ее слов, то есть смертным приговором. Поэтому он решил его не зачитывать, а в свое оправдание лишь сказал, что о разгоне труппы речь никогда не
Жалок он был, в тот момент стоя на трибуне. А ведь умел держать удар, умел давать отпор. Так умел говорить, что заслушаешься. На мой взгляд, растерялся он из-за того, что удар ему нанесла любимая женщина, да и собственно, факты, изложенные ею, были правдой, оспаривать которую не имело смысла, да и не хватало духа.
Семен Семенович, конечно же, почувствовал, что над его головой сгущаются тучи. Насколько пять лет назад все благоприятствовало ему, настолько же теперь все было против. Свои люди в минкультуры были отстранены от дел. На самом верху, в руководстве страны сидели новые люди, в КГБ люди менялись ежедневно на всех постах, на всех местах, не успевал знакомиться, а их уже нет. Все были чужие. Обратиться за помощью было не к кому. С газетами и телевидением он рассорился, он все на свете прозевал с этой поздней любовью, с этим спектаклем, будь он неладен. В кои-то веки дал слабинку, позволил себе спрятать клыки, удалиться от чиновничье-административных дел и заняться творчеством, как на тебе. Мгновенная расплата. Удар под-дых, удар смертельный. Сомневаться в том, что заговор тщательно готовился, не приходилось. Только он сошел с трибуны, как на нее, один за другим. Стали подниматься его палачи. И каждый кричал, каждый махал кулаком в его сторону, грозил указательным пальцем. И чего уж никак не ожидал Семен Семеныч, так это выступления собственной дочери с обвинениями в его адрес.
Фелицата Трифоновна с ней поработала, убедила ее в том, что вопрос о снятии ее отца с должности уже решен на высшем уровне, и если сама она, дочь отца своего, хочет остаться в коллективе и продолжать «звездить», то есть играть свою звездную роль, то должна решиться на коротенькое выступление. «Ты, Августа, не имеешь морального права сидеть и отмалчиваться в такой ответственный для театра момент. Ты должна реабилитировать сама себя, в глазах коллектива». Августа Вечерняя, вспомнив огромную охапку цветов, подаренную на последнем спектакле, вздохнула взволнованно и согласилась. В уговорах Фелицате Трифоновне помогало то, что и сама она на тот момент являлась невестой Семена Семеновича, и Августа это знала. Фелицата Трифоновна поставила актрису Вечернюю перед дилеммой – или закроют театр или они должны переизбрать ее отца. Попросту обманула.
Добро бы Арунос выступал с трибуны, которому Скорый не давал ролей, не замечал в нем личности и всячески третировал, а тут любимая папина дочка уверяла всех собравшихся, что отец ее монстр, негодяй и что она всем сердцем за то, чтобы его переизбрали.
Конечно, Августа, не скупившаяся на ругательные эпитеты, надеялась на то, что отец поймет и простит. Скорый понял и простил, потерять в один день и любимую женщину и любимую дочь было выше его сил.
Вся пикантность ситуации именно в том и заключалась, что вводя на главную роль свою дочь, Скорый, влюбленный, безумно влюбленный на тот момент в Фелицату Трифоновну, надеялся на то, что и она, любя его, поднимется над своими амбициями. Поймет его, как творца, как художника, которому до тошноты, до рвоты надоела ложь на сцене и который погибнет, задохнется, если и в этой постановке станет идти на немыслимые компромиссы, станет ловчить и приспосабливаться. Он, как всякий любящий человек, хотел верить в то, что произойдет чудо. Но увы, чуда не произошло. Фелицата Трифоновна простила бы ему все, что угодно – связь с другой женщиной, импотенцию,
2
– Как он не понимает, что это мой воздух, моя жизнь, что я мечтала об этой роли, будучи еще ребенком. И теперь, лишив меня мечты, он надеялся на мое великодушие. Сначала растоптал, как червя, как жука навозного, как мокрицу, а затем вспомнил о моей Великой душе. Я просила у него такой малости, милостыни просила, он же положил в мою руку камень и теперь удивляется, что этим камнем я в него же и запустила. Какие страшные и непонятные существа эти мужчины, сколько зла, сколько подлости в их сердцах, – говорила Фелицата Трифоновна мне и вдруг, опомнившись, пояснила, – ты прости меня за эти слова. Но я тебе, как на исповеди священнику. Сам видишь, и подруги нет, которой можно было бы довериться. Сегодня поплачешь на ее плече, а завтра над тобой весь театр смеяться будет. Такая вот жизнь актерская, сучья. Помнишь, как Скорый кричал и ругался на Букварева за то, что тот всех актеров забирал себе? Должен помнить, при тебе это было. Когда сам стал главным, стал вести себя точно так же.
– Не только помню, но и на собственной шкуре все это испытал.
– Ну, вот. А ты знаешь, что самое страшное для актера? Это изменение в уже готовом спектакле. А у Скорого они были постоянно и постоянные репетиции сцен уже готового спектакля, который идет на сцене не первый год. И что этот садист придумал? Он после каждого спектакля собирал актеров и устраивал разбор. Люди устали, им домой надо, хорошо, у меня взрослый сын и я одна, но у других же мужья, жены, дети. И только представь себе, он каждый свой спектакль смотрел. Ну, смотришь ты и смотри, так он нервировал актеров, гипнотизировал их, бывали случаи, даже что-то выкрикивал из зала, какие-то замечания. Актерам в такой обстановке просто невозможно играть. Букварев был сумасшедшим, тоже порядочно актерской кровушки попил, но и тот знал меру, имел определенную этику. Понимал, что можно, что нельзя. Этому же, хоть кол на голове теши, все будет зря, все напрасно. Я тут, намедни, задалась вопросом: «Что меня в Скором больше всего раздражает, что в нем не нравится больше всего?». И нашла ответ. Поняла. У него же все постановки против нашей страны, против людей, против жизни на земле. Да, да, не смейся. Это очень серьезно. А ты знаешь, как в ГИТИСе все упирались? Не хотели же курс ему давать.
– Почему же дали?
– Не будь ребенком. У них просто не было оснований отказать ему после того, как он заделался главрежем академического театра. И я тебе сейчас скажу главную причину, почему погорел Скорый. Он погорел на том, что не пускал в театр режиссеров со стороны. «А кого приглашать? Кругом одни бездари». Подтекст такой, что лишь он один гениальный. Театр хирел, разлагался, а он все искал виновных на стороне, «большая труппа, много бездельников». Не я, так нашелся бы кто-то другой, сумевший доказать, что причина этой болезни именно в нем. Вот ты посмотришь, насколько грамотно я поведу театр вперед. Решение об этом, скажу тебе по секрету, уже принято. Я стану приглашать хороших режиссеров, у меня будут интересные премьеры, аншлаг за аншлагом. Знаешь, театр – это такая материя, тут необходимо всегда, каждую секунду, быть начеку. Зазевался, задремал, тут же уничтожат, сотрут в порошок.
Фелицата Трифоновна о причинах своей ненависти к Скорому, конечно, говорила не всю правду, но я, зная куда более сказанного, сидел, помалкивал, давал ей возможность выговориться.
3
Надо заметить, что несмотря на всестороннюю поддержку Фелицаты Трифоновны министерством культуры и другими влиятельными структурами, Скорого оказалось не так просто сковырнуть с насиженного места. Он даже на раздел театра не соглашался. При всей очевидности его поражения, хотел по-прежнему оставаться единоличным диктатором театра МАЗУТ.
Скорый уперся не на шутку, и в качестве отступного запросил – что бы вы думали? Конечно, балкон, ни больше, ни меньше. Смешнее всего то, что эта его просьба ни для кого не показалась дикой и в нарушение всех правил градостроения и архитектуры, в доме, построенном в конце девятнадцатого века, сделали современный застекленный балкон. Один балкон в доме. Ему и больше никому. Только после этого счастливый Семен Семенович дал согласие на раздел театра.
Театр разделился на две неравные части: Большой зал и две трети труппы отошли под начало Фелицаты Трифоновны, а Малый зал, с одной третью коллектива, был отдан Скорому.