ОТЛИЧНИК
Шрифт:
В моем сопровождении Тамарка дошла до метро Арбатская. Нас не пустили. Мотивировали это тем, что с босыми ногами, по правилам, пускать запрещено. Отправили эти правила читать. И что смешнее всего, мы отправились их читать.
«Правила» – листок бумаги с гербом Москвы – был от хулиганов защищен прозрачным пластиком и винтами намертво прикреплен к стене. В этих правилах, действительно, упоминались босые ноги в графе «запрещается». Какие-то шутники там же приписали синим фломастером: «И без трусов – нельзя».
– Посмотри, все против тебя, – сказал я и ткнул пальцем в эту надпись.
Тамарка посмотрела, ничего не ответила, опустила голову. Делать было нечего, мы пошли к «Смоленской». По дороге попали под дождь, промокли. У Тамарки от дождя слиплись ресницы и остались в таком положении даже после того, как высохли. Она стала похожа на ожившую куклу, у которой ресниц мало, но те, что есть, большие и широкие. Мокрые волосы так же были Тамарке к лицу. А главное,
Я сказал, чтобы обходила лужи, в которых не видно дна, и Тамарка слушалась. Я проводил ее прямо до квартиры. Она приглашала войти, но оттуда доносилась матерщина, пьяные возгласы, и я отказался. Через несколько минут, одевшись, она вынесла мой пиджак и я ушел.
4
Что же все-таки произошло в кафе, почему Бландина так болезненно отреагировала на то, что Тамарка помешала ей меня окрутить? Попробую прояснить ситуацию. Не зная всей подноготной, я и сам не мог отделаться от того ощущения, что что-то здесь не так, что-то в этой сцене сокрыто посущественнее обычного женского соперничества и оказался прав.
История своими корнями уходила в начало третьего курса, когда мне приснился сон, что я с Бландиной переспал, а Леонид в то время, за моей спиной, совершенно реально сожительствовал с Саломеей, которая на тот момент была мне чуть ли не невестой. И когда Толя передал этот кошмарный мой сон Леониду и он стал меня уговаривать на самом деле сойтись с Бландиной, я ему сказал:
– Да как же так. Ведь она твоя девушка. Я бы так поступить не смог.
– Твоя, моя. Смог, не смог, – покраснев и опустив глаза, бормотал он себе под нос. Безусловно, он чувствовал свою вину и от осознания этой вины родился у него с Бландиной спор насчет меня. Совратит она меня или нет. И та астрономическая сумма, которая была поставлена на кон, говорила о том, что вина эта продолжала лежать тяжким грузом на душе у Леонида. Он сам мне потом признался, что после этого предательства все беды в его жизни и начались. Он считал, что проиграв спор, проиграв деньги, смог бы хоть как-то нравственно реабилитироваться перед самим собой. Сумма спора составляла сто тысяч.
Уложить меня в постель для Бландины не являлось даже задачей, а так, легким развлечением. Она знала, как я был ею увлечен на первом курсе, как втрескался, увидев только лишь со спины, как собирал пластиковые крышечки от плавленого сыра «Виола». И о сне моем она была извещена в подробностях. Но однако же сто тысяч – не шутка и она собралась, подготовилась, заметив меня с Тамаркой, познакомилась с ней, сделала Тамарку своей подругой, своим союзником, обещала ей нарядную будущность. Ей казалось, что и меня и Тамарку она достаточно хорошо изучила, но вдруг споткнулась, осеклась, никак не ожидала, что Тамарка выступит в качестве пятой колонны. Не верила она в любовь, не видела она очевидного, того, что Тамарка любит меня. В этом и была ее главная ошибка. Ей бы за Тамарку взяться отдельно, за меня отдельно. Возможно, по одиночке она б нас и проглотила. Но она решила заглотить нас разом и поперхнулась. Да и как она могла предвидеть Тамаркино предательство, когда подарила ей квартиру, обещала новую машину, кучу шубок, платьев дорогих, которые той и не снились. Когда такую яркую будущность ей обещала. Весь род мужской обещала швырнуть к ее ногам, с расстегнутыми кошельками. А Тамарка в самый ответственный момент ее подвела.
Бландина, конечно, не могла оставить все это без отмщения и наняла отчаянных людей, чтобы те примерно наказали и меня и Тамарку, но эти люди сами явились к ней искалеченными, вернули деньги и передали на словах послание. Суть послания сводилась к тому, что если она еще раз покусится на меня или на Тамарку, то ее положат под каток, укатывающий асфальт. Бландина была понятливая и сразу же успокоилась, оставила мысли о мщении. На путь истинный ее наставил Москалев-старший; оказывается, его люди следили за нами невидимо, оберегали по его указанию. И тот громила, на Киевском вокзале, был одним из его людей.
Оставляя меня в квартире за хозяина, тетка не столько беспокоилась о цветах, как боялась чужих людей, которые займут ее жилплощадь и которых потом с судами не выселишь. В квартире этой я должен был не столько жить, сколько сторожить ее от нежелательного проникновения извне. Я же, так получилось, решил, что веселее будет сторожить квартиру втроем, да к тому же еще и с собакой.
Попробую припомнить, каким порядком кто в моей квартире появился. Начну с собаки, попавшей ко мне самым фантастическим, трагическим,
Это была пожилая, крупная для своей породы, шотландская овчарка. Ее бросили, а я подобрал. Случилось это в метро. Не то, чтобы я был таким уж сердобольным, или жить мне без собаки было скучно, наоборот. Собаки в доме у меня никогда не жили, и заводить их я не намеревался. Сам я лентяй и не то, что за собакой, за собой лишний раз убраться не хочу. Потом собака отнимает уйму драгоценного времени, не говоря уже о материальных издержках. И потом, главная причина, – я их не понимаю, из-за чего, как следствие, боюсь. К тому же у меня на собачью шерсть аллергия, чихаю, если в доме собака, глаза начинают чесаться. И потом, не забывайте, что жил я в чужой квартире, не оформленным, так сказать, на птичьих правах. И вот, несмотря на все вышеперечисленное, я взял чужую взрослую собаку и привел ее в дом. Конечно, я никогда бы не пошел на это. Мало ли сейчас бездомных собак, даже люди бездомные есть, но у этой истории была своя предыстория.
Дня за четыре, до моей исторической встречи с Дружком, так назвал я собаку, засиделся я в гостях и от метро до дома добирался пешком. Автобусы уже не ходили, да и от станции метро до дома всего пятнадцать-двадцать минут быстрой ходьбы. Было это в конце октября. А октябрь в том году был страшнее самой лютой зимы, а точнее, совершеннейшая зима и была. Повсюду лежал снег, морозы доходили до минус пятнадцати по Цельсию, а главная беда, – свирепствовал сильный северный ветер. В эдакую ночь, качаясь и спотыкаясь о наледи, скользя и стараясь не упасть, шел я быстрой походкой к дому. Зашел под арку автомобильного моста, да так и шарахнулся в сторону. Прямо на моем пути лежала огромная собака. Я совершенно уверен был в том, что она непременно на меня набросится и укусит, если и не за горло, то за ногу уж точно. Всем известно, что пьяных собаки не любят, а я был, простите, в тот вечер не трезв. Но нападения не последовало, собака продолжала лежать в той же позе, в которой я ее и увидел. Обойдя ее и пройдя скорым шагом метров десять, я оглянулся. Убедившись в том, что она за мной не гонится, я умерил свою прыть и вскоре совершенно забыл о ней.
На следующий день я снова задержался у друзей, и снова вынужден был возвращаться домой прежней дорогой, то есть идти от метро пешком. На этот раз время было не столь позднее, но дожидаться автобуса на морозном ветру я не стал. И что же? Под высокой аркой моста, на том же месте, где и вчера, лежала та же самая собака. Тут уж я сообразил, что что-то не так. На таком промозглом ветру, будь ты хоть в шубе, хоть в двух, живому существу долго не выдержать. Я осмелел, подошел к собаке поближе и пригляделся. Собака была мертва. А между тем, находилась в том свободном и расслабленном положении, как будто была жива и ожидала лишь команды, чтобы вскочить и пуститься со всех ног за брошенной палкой. Мордочка ее лежала на подобранных под грудь передних лапах, вся она излучала спокойствие и уверенность в том, что за ней непременно придут. Шерсть на ее спине была слегка припорошена снегом, она не дышала. И при всем при этом невозможно было поверить в то, что она мертва. В таком положении не умирают, а если и умирают, то не сохраняют в себе столько жизни, сколько было в ней. Как раз в этот самый момент мимо проезжал автобус, осветил своими фарами собаку и меня и даже притормозил. Возможно, водителя поразила гримаса ужаса на моем лице. И в самом деле, было что-то ужасное, из ряда вон выходящее в эдакой смерти собаки. И уж конечно, «собачьей смертью» такую смерть язык не повернулся бы назвать. Собака добровольно, сознательно свела свои счеты с жизнью. Причем умирала, вспоминая все самое лучшее, улыбаясь. Это какую же волю, какой характер нужно было иметь? Она не жалась к прохожим, в надежде на приют, не скулила у подъездов с мыслью, что пустят погреться. Она легла на промозглую землю, положила голову на лапы и лежала, вспоминая что-то очень хорошее. Это-то более всего и поражало. Это была шотландская овчарка, большая, красивая, с черной шерстью на спине. Главным же образом меня мучила одна мысль: «А что, как еще вчера собака была жива? Возьми я ее с собой, отогрей, накорми, бегала бы и резвилась». Конечно, я сам себя успокаивал: «Да нет, она и вчера уже была мертва и потом, в чем моя вина? Я ее не выгонял из дома на мороз, да и теперь ничем помочь нельзя, чего себя понапрасну мучить». Как ни успокаивал себя, ни уговаривал, все же горечь от увиденного не проходила и тут вдруг на станции метро Киевская лежит еще одна шотландская овчарка, лежит так же, как покойный ее собрат, положив мордочку на подобранные передние лапы. С тем лишь различием, что в ней еще теплилась жизнь и глаза были раскрыты. А в этих глазах, красных от слез, была такая безысходность, такое отчаяние, такое горе, что невозможно передать. Время было позднее, почти что час ночи, запоздавшие пассажиры торопились на пересадку. Вокруг собаки стояли ремонтники в оранжевых жилетах, им спешить было некуда, так как их рабочий день только начинался. От них я узнал, что бедолага лежит здесь с самого утра, ничего не ест, не пьет, ждет хозяина, а тот его бросил.