Отпусти народ мой...
Шрифт:
— А детей много в школу ездит? — вопросы из Нинки сыпались горохом.
— Ну вот считай, — Роза стала загибать пальцы: — Мой Шурик-младший, Саша Лисицын, Карен Акопян, Гера Ломадзе и Таня Петренко. Ну, эти трое — первоклашки, только начнут в этом году кататься.
— Так ведь у них занятия, наверное, раньше заканчиваются? — спросила Оля.
— Ну что ж. Придется им старших ждать. Пешком не пойдешь. Так, — закончила разговор Роза, — располагайтесь, отдыхайте, а завтра с утречка я своему скажу: пусть солдатиков пришлет с известкой, побелить надо, все веселей будет.
И Роза зашагала к соседнему
Утром Оля проснулась от заливистого «Ку-ка-ре-ку!» под окном. Потом тяжело проехала машина, натужно воя мотором. В кухне протопали сапоги, полилась тугой струей вода, тяжело падая на дно бидона, а следом на веранде забренчал носик металлического рукомойника. В комнату вошел Дмитрий, вытираясь на ходу полотенцем. Увидев, что Оля открыла глаза, сказал:
— Привет! Выспалась? Можешь поваляться. Воду я принес, так что спешить некуда. Все, я побежал! — и, скользнув губами по Олиной щеке, вышел.
Часов в десять, когда Оля и Нина уже встали, умылись и позавтракали вчерашними варениками, пришли два солдата. Они принесли цинковое ведро, в котором плескалась налитая почти до края известка, и две кисти на длинных палках. Тот, что побойчее, громко закричал:
— Разрешите доложить! Рядовые Гусев и Плотников явились для выполнения задания!
— Какого такого задания? — весело удивилась Оля.
— Побелки помещения! — отрапортовал бойкий парень.
— Товарищи бойцы! Слушай мою команду: ведро и кисти поставить на веранду. Так. Молодцы. А теперь кругом марш!
— Чего это кругом? Нам замполит такое «кругом» покажет! Он велел побелить командирское помещение.
Парни топтались на месте, не решаясь уйти.
— Ничего он вам не покажет. Идите, ребята. Я сама справлюсь.
— А вы умеете? — засомневались солдаты.
— Конечно. Да идите, идите.
Солдаты неуверенно, оглядываясь на каждом шагу, побрели к казарме, а Оля храбро стала выносить вещи из маленькой комнаты. Потом туго, над бровями, повязала косынку, обмакнула кисть в ведро и решительно мазнула по потолку. Веер жирных клякс немедленно разлетелся по полу, стенам и ее лицу. Она помчалась на веранду умываться, а потом, покопавшись в чемодане, извлекла из-под одежды темные очки-«бабочки», форсистые, как у истинного стиляги. Вообще-то они предназначались для более легкомысленных мероприятий, но если известка попадет в глаза — мало не покажется. Нина тоже решила поучаствовать в новом деле и взялась за вторую кисть.
— Мам, я тоже хочу!
— Хорошо, попробуй побелить стену, а я — потолок.
Кое-как приспособившись, чтобы известка преимущественно попадала туда, куда надо, а не куда ей хотелось, Оля с Ниной добросовестно мазали штукатурку. Небольшие участки были испещрены штрихами, точками и разводами. Наконец Оля остановилась. Болело все: руки, ноги, шея, спина. Осмотрев дело рук своих, она заключила:
— Ранний импрессионизм. Завтрак на потолке.
Нина хихикнула:
— Скорее абстракционизм. Малевич. Белый квадрат.
Оля порадовалась, что у нее такая не по годам образованная дочь: не зря они всякий раз, приезжая в Москву, тащили свое чадо в Третьяковку, а дома рассматривали репродукции из «Работницы».
— Молодец! Соображаешь! Как бы еще с побелкой справиться? — Оля удрученно вздохнула.
— А чего вы
— Ой! Кто здесь? — испугалась Нина.
В дверях, чуть сгибаясь под низкой притолокой, стоял высоченный солдат. И как он подкрался так бесшумно, что его никто не заметил? Оля и Нина растерянно замолчали. Потом Оля спохватилась:
— Крепостное право, между прочим, в России отменили в 1861 году. Я вам что, барыня?
— Ну, барыня не барыня, а командирская жена. У нас всем офицерским женам солдаты помогают — воды там принести или огород полить.
Оля рассердилась:
— Только денщиков нам тут не хватало!
— Так вы белить не умеете. И девочка у вас уже вся побелена. Лучше, чем стенка. — Маленькие глазки великана хитро сощурились. — Давайте я вам хоть покажу, как надо.
И солдат так крепко ухватил древко, что Оля и подумать не успела о сопротивлении. Мастера было видно сразу. Высокий рост позволял солдату белить чуть ли не у себя над головой. Сильные руки играючи посылали кисть широкими и длинными, равномерными мазками, и не успели Оля и Нина опомниться, как демонстрация методики была завершена одновременно с побелкой потолка.
— Пусть просохнет. Еще раза два пройдусь. Уж больно грязно-то. — И добровольный помощник взялся за побелку стены.
— Как вас зовут? — не выдержала Оля.
— Федор.
— А вас на службе не хватятся?
— Нет.
Вот так. Лаконично и твердо. Да уж, разговорчивым этого молчуна не назовешь. Федор легко двигался, как будто исполнял неведомый ритуальный танец: наклон, поворот, взмах, плавное движение сильных рук вниз. И еще раз. И еще. Оля с Ниной во все глаза изучали солдата. Очень некрасивый: маленькие хитрые живые глазки, нос, как картошка, толстые губы-вареники. Зато рост, фигура — залюбуешься. Сильный, высокий, с широкими плечами, он был похож на спортсмена-разрядника.
Ну ладно. Пока ремонт движется, Оля решила приготовить обед, заодно и своего неожиданного помощника накормить. Когда чугунная сковорода с шипящей картошкой, жаренной на сале и залитой яйцом, оказалась на столе, а Нина, прижимая к животу круглую паляницу, нарезала хлеб толстыми кусками, Федор появился в дверном проеме.
— Так что все. Уже готово. Завтра приду. Побелю другую комнату.
— Спасибо огромное! Мойте руки и садитесь обедать.
— Не.
— Как это «не»? Садитесь за стол сейчас же!
— Не.
И солдат, засмущавшись, исчез. Нина с Олей переглянулись.
— Вот это здорово! Убежал и даже не поел. И в столовую опоздал. Неудобно как-то вышло, — растерялась Оля.
— Мам, а я поняла, почему он белить пришел. Ты, наверное, единственная офицерская жена, которая отказалась от дармовой рабсилы!
Оля пожала плечами:
— Не знаю. Странный какой-то парень. Думаю, он больше не придет.
Но Федор стал приходить ежедневно. По большей части старался не показываться на глаза. Но Оля постоянно находила следы его визитов: то наколотые и аккуратно сложенные в поленницу дрова, то пара ведер воды, то мешок с арбузами, то ворох кукурузных початков. Понемногу привыкли к невидимой опеке. Обнаружив очередное доказательство заботы Федора, Оля не забывала сказать об этом мужу, а однажды спросила: