Отпусти народ мой...
Шрифт:
Параллельно дороге, в серо-голубой дали, тянулась синусоида сопок. В целом необычный пейзаж, выдержанный в пастельных приглушенных тонах, мог бы считаться фантастическим, если бы Нина приехала прогуляться по туристическим маршрутам. Но остров отнял отца, разлучил ее с родными и близкими, а главное — с Гришей, поэтому она категорически не хотела видеть хорошее, а придирчиво искала недостатки, чтобы немедленно уговорить всех вернуться в Киев.
Разлука с Гришей была просто невыносимой. Воспоминания о нем становились навязчивым рефреном. Она то перемалывала их прошлые встречи и разговоры (причем обязательно в качестве декораций присутствовали киевские улицы),
Неожиданно автобус остановился. По ступенькам поднялись два милиционера. Старший объявил:
— Граждане! Приготовьте документы.
Пассажиры закопошились, а Нина, удивленная странным требованием, спросила:
— Мама, зачем проверяют документы?
— Затем, что Сахалин — закрытая зона. Сюда так просто не прилетишь — или прописка нужна, или вызов.
— Почему?
— Близко к границе, — пожала плечами Оля.
— Так мы же на острове. Кругом вода, — продолжала приставать Нина.
— Границы не только по земле проходят, но и по морю, — скороговоркой прошептала Оля, протягивая документы милиционеру, поравнявшемуся с ними. Он внимательно просмотрел Олин паспорт, сверяя изображение на фото с оригиналом, и, видимо, остался удовлетворен, потому что на Нинкино свидетельство бросил лишь беглый взгляд и едва уловимо подмигнул девочке.
Процедура проверки документов, казалось, была обыденной, никто беспокойства не проявлял. Внезапно милиционер строго сказал кому-то в глубине автобуса:
— А где разрешение? Нет? Выходи на улицу.
— Да я к брату на свадьбу еду. Не успел разрешение взять. Честное слово, первый и последний раз! Пропустите меня, пожалуйста.
— Не положено! — равнодушно ответил милиционер.
Нина обернулась. Молодой парень с прямыми иссиня-черными волосами, похожий на вьетнамца из папиной военной академии, начал протискиваться к выходу, где его уже поджидал второй милиционер. Взяв парня за плечо, он властно повел его к «газику» и заставил сесть в машину.
Нина испугалась:
— Это преступник? Почему его задержали?
Милиционер успокоил:
— Не волнуйтесь, гражданочка. Непорядок в документах. Задержали до установления личности. Счастливого пути, товарищи! — И спрыгнул с подножки.
Автобус запылил дальше, а Нина теребила мать, одолевая ее вопросами:
— Это кто? Это японец? Тут же Япония близко. А почему он по-русски так хорошо говорит? Может, шпион?
Оля, расстроенная неприятным происшествием, хмуро смотрела в окно, но все же нехотя ответила:
— Нет, это не иностранец. Простой сахалинец.
— А почему на японца похож?
— На Сахалине живут корейцы. Они здесь работали, а когда Южный Сахалин освободили в сорок пятом году, так и остались. Живут, работают, детей растят. Обычные люди.
— А про какое разрешение милиционер спрашивал? У нас оно есть?
— Нам никакого разрешения не нужно. Достаточно сахалинской прописки. Мы — граждане СССР и можем ездить, куда хотим. А у многих корейцев нет гражданства.
— Поэтому они должны сидеть в своем городе и не могут даже к родным поехать? Вон парня даже на свадьбу к брату не пустили. А если бы он влюбился в девушку из другого города, его бы на свидание тоже не пустили? — завела Нина самую актуальную тему. Она живо представила, как Гриша рвется к ней на свидание, прячется и скрывается, его ловят и водворяют на место, и несчастным влюбленным никогда
— Я точно не знаю, но, по-моему, нужно идти за разрешением в ОВИР.
— А вдруг не дадут?
Оля внезапно рассердилась:
— Ну что ты ко мне пристаешь? Я, что ли, это безобразие придумала?
Ольга снова отвернулась к окну. И так еле сдержалась, чтобы не поскандалить с милиционером, только присутствие Нинки остановило ее. За три года жизни на острове не раз сталкивалась с проявлениями дискриминации, от которых ее коробило. Было непонятно, почему бы людям, заброшенным нелегкой судьбой в чужую страну и осевшим в ней, по-видимому, навсегда, не дать гражданство и тем самым разрешить проблему. Пусть бы жили спокойно, как все. Кому они мешают?
Нина попала в старший отряд, естественно. В свои почти пятнадцать для пионерлагеря она была старовата. Только настырность Федора помогла достать путевку.
Девичья спальня в деревянном домике была просторной и вмещала кроватей двадцать, стоящих вдоль стен. Все лучшие места были заняты более организованными девочками, вовремя прибывшими колонной автобусов к началу смены. Единственная свободная кровать стояла в углу, рядом с дверью, и это имело лишь один выраженный недостаток: ночные лазутчики-мальчишки, затеявшие вымазать девиц зубной пастой, начали бы именно с нее. Но партизанские действия ожидались в перспективе, ближе к прощальному костру, поэтому пока можно было не беспокоиться.
Девочки к моменту приезда запоздавшей Нины уже перезнакомились и разбились на неразлучные группки, объединенные общими секретами. Единственной, не захваченной стихийным распределением, оказалась немногословная Света, занимавшая кровать рядом с Нининой.
Случай в автобусе оставил неприятный осадок, постоянно возвращавший к мыслям о несовершенном устройстве мира. Поэтому кореянка Света изначально была обречена стать символом угнетенных и отверженных, которых надо спасать и защищать. Света, не догадываясь о том, что она символ, доверчиво пошла навстречу. Новенькая не важничала и не задавалась тем, что приехала из столицы Украины. Напротив, она сама нуждалась в опеке: ничего не знала — где столовая или клуб, как избежать нудной зарядки и куда поставить сушить мокрые кеды. И еще она так по-детски радовалась, когда ей показывали обыденные вещи: крупный морской шиповник, веерообразные раковины, перламутровые с изнанки и розово-сиреневые сверху, медвежью дудку или лимонник, что Света испытывала такую гордость, будто она все эти красоты сделала своими руками или, по крайней мере, открыла.
Очень быстро Нина убедилась в том, что Света отнюдь не была робкой тихоней, какой показалась с первого взгляда. Просто она не любила девчоночьи писки и визги типа «ах, он на меня посмотрел, а я сделала вид, что не замечаю» или «этот вожатый из седьмого отряда такой хорошенький». Выслушивая очередные откровения очередной жертвы влюбленности, она загадочно улыбалась. Легкая, тонкая и стремительная, Света летала по лагерю, торопясь показать новой подруге все самое интересное.
В то лето август был необыкновенно дождливым. Иногда дождь превращался в мокрый туман, закручивающий спиралью локоны Нины и мерцающий на прямых шелковистых волосах Светы; то лил стеной, закрывающей выход из домика; то лениво моросил, словно набираясь сил. Старший отряд плотно набивался в девичью спальню и развлекался играми, викторинами, рисованием стенгазет и всем, что придумывали усталые вожатые, чтобы занять своих запертых подопечных.