Отрочество 2
Шрифт:
– Слушай… – он улыбнулся смущённо, – мне морфин кололи, пока в госпитале лежал, ну и… виделось всякое. Я потом на это всякое стихами записал – вроде и бред…
– Давай!
– Ехали медведи на велосипеде[iv], - с чувством начал Корнейчук, – а за ними кот, задом наперёд…
– Знаешь… а здорово! Да серьёзно – здорово!
– Скажешь тоже… – засмущался он.
Еле уговорил не бросать… вот же человек, а?!
– Слу-ушай… – Коля наклонился ко мне и зашептал азартно, – мне такое рассказывали… Есть якобы такой бур, парнишка ещё совсем, но англичан перебил – тьму! И всё
Я ажно поперхнулся, но киваю – знаю, дескать, как не знать.
– Серьёзно? Познакомь! – оживился Коля, – Интересный же человек! Такой типаж!
– Вот, – говорю, – бур твой. Стоит, с заказчиком о картине договаривается.
– Саня? – он невольно повысил голос, – Медоед?!
Благо, русский в этом зале никто вроде бы не понимает…
– А чего они… – заалел Санька, услышав слова Корнейчука, – и вообще… они первые начали!
– Да-а… – Коля откинулся на спинку стула со странным выраженьем на лице, – Как же интересно я живу! А?!
[i] Цитату приписывают Раневской.
[ii] Каждый мнит себя поэтом, видя бой со стороны! – Шота Руставели.
[iii] Тсвана, бечуаны, чуана – единый (но делющийся на племена) народ группы банту.
[iv] Корней Чуковский – Тараканище: Стих
[v]Один из самых известных отморозков животного мира. Только медоед способен вести схватку, один против шести львов. Есть королевских кобр. Периодически драться с леопардами. Он имеет настолько сильную иммунную систему, что даже после смертельного укуса кобры он просто засыпает, а проснувшись дальше продолжает, есть эту же кобру.
Глава 37
Зайдя в ангар, построенный из жердей и полотнища, дядя Гиляй закрутил головой по сторонам, потерявшись в собственном любопытстве.
– А! Егорка! Вот ты где, – стукнулись кулаками по недавней традиции, и опекун мягким кошачьим шагом прошёлся вокруг, крутя носом по сторонам. Остановился у доски с расчётами и чертежами, и его ощутимо передёрнуло.
– Глядеть страшно! – выразительно сказал он, глядя на доску чуть сощурившись, – Ты в самом деле это всё понимаешь?!
– Канешно, – на ходу оттирая руки куском ветоши, я подошёл к нему, – вот формула…
– Не надо! – поспешно сказал он, подымая руки вверх, и отступая на шаг назад, а потом, для надёжности, ещё на парочку, – Не моё это, и настолько не моё, насколько ты вообще можешь представить! Формулы эти… в самом деле интересно?
В голосе явственное сомнение и готовность помочь, если вдруг меня, бедного и несчастного, удерживает в научном плену некая безусловно тёмная сила.
– Ага! Это как головоломка, понимаешь? Чистая дистиллированная наука, знания ради знаний, это ни разу не ко мне. А вот к примеру… видишь? – тыкаю в чертежи, – Расчёты по аэродинамике, то есть штука вполне прикладная, и именно по расчетам
– Это вот… – он остановился около бамбукового каркаса, подвешенного на расчалках, и осторожно ткнул его пальцем, – летает? Летадла?
В голосе явственное сомнение и одновременно – надежда на чудо.
– Ну да, – жму плечами, – собственно, именно на этой топорной конструкции и сделал больше десятка вылетов, проводя разведку. Оставил для истории – Сниман просил, хочет потом музей организовать.
– Планеры Лилиенталя более птичьи, – сказал он, разглядывая летадлу, – даже подобие маховых перьев сделаны.
Вместо ответа жму плечами, потому как што тут сказать? Планеры Лилиенталя безусловно красивее, они прямо-таки просятся на картины, будят фантазии и тормошат людей поднять наконец головы к небу. Но вот летать… с этим похуже.
– А это, – не дожидаясь ответа, дядя Гиляй остановился у небольшого двигателя, присев на корточки, – никак мотоцикл сделать решил? Самое то, штобы гонять по африканским просторам!
– Самолёт.
– Што?
– Самолёт. Та же летадла, но с мотором.
Крякнув, Владимир Алексеевич встал, пробормотав што-то навроде «Выросли детки».
– Вот так, просто сел и придумал? – спросил он, снова встав у летадлы с видом самым задумчивым, тыкая то и дело пальцем, и глядя как покачивается конструкция.
– Ну… да, – мне делается неловко, потому как в таком разе получаюсь чуть ли не гением, а на самом деле… такое и Саньке не хочу рассказывать, а скорее даже – не могу, физически.
– Говорили мне… – вздохнул он, – вот так, по наитию?
– Да какое наитие! – прорезалась у меня досада, – буры наговорили? Ну да, они ж не видели… Это как с приснившейся таблицей Менделеева, помнишь? Што он работал над ней десять лет, это мелочи, обыватели запомнят только полувраки о сне!
– Ну, не скажи, – покачал он головой, но развивать тему, видя моё нежелание, не стал.
– Сниман очень серьёзно к этим… – он дёрнул весело ус, – летадлам относится. Буры твои, как я гляжу, тоже?
– Разведка, – подвинув на верстаке полуразобранный двигатель, полученный недавно с трофеями, и вполне целого скорпиончика, я уселся на расчищенное место, – мы после того, как охрану концлагеря перебили, два боя выиграли за счёт разведки с воздуха.
– Слепой со зрячим, – пробормотал он, делая пометки в блокноте.
– Угу. Два боя выиграли, одного избежали, ну и так – выбрать лучший маршрут, тоже никак не лишнее.
– То-то буры твои так впечатлились…
Завздыхав, я беспокойно завертелся на верстаке. Буры, они да… впечатлились. «Ангел Трансвааля», н-да… не прознал бы кто, мне ещё религиозной мути вокруг себя не хватало! Широкая известность в очень узких кругах – одно, а европейская, да в таком контексте, оно явно лишнее.
Единственное – попросил их молчать, и молчат… вроде как. По крайней мере, слухов пока не ходит, да и добровольцы, вызвавшие помогать по части охраны и хозяйственной деятельности, совсем даже не лишние. Полдюжины престарелых охранников, они же работники, да четыре прачки-стряпухи с расчетом на вырост отряда, они совсем не лишние.