Отрок
Шрифт:
— Все правильно, доченька. — Мишка по голосу почувствовал, что Настена улыбается. — Бывают такие дела, которые женщину только бодрят, а мужики после них, как медведи осенью, норовят спать завалиться.
— Какие дела?
— Вырастешь — узнаешь.
— Мама!
— Не кричи на мать! Словами этого не объяснить, надо самой попробовать.
— Чего попробовать? А-а, ты про это самое… так мы с Минькой только за руки держались!
— А были одним целым. Ближе не бывает. Вы с ним теперь…
— Кхе! — Не узнать голос деда было невозможно, даже с закрытыми
"Блин! На самом интересном месте! Принесло же старого".
— Правая рука сломана ниже локтя, но срастется, я думаю быстро. А остальное не страшно, полежит несколько дней и все.
— Ну, слава Богу. — Дед облегченно вздохнул. — А Андрей?
— А вот ему — лежать! — Голос Настены построжел. — Ногу не бередить, повязку два раза в день менять. Я приходить буду, смотреть. И костыли ему сделайте. Дурной он у тебя, дядя Корней, это ж надо додуматься, самому ножом железку из ноги выковыривать! Пусть Бога благодарит, если хромым не останется, а то и одноногим. Ты ему построже накажи: на костыли не раньше, чем дней через десять, и то, если все хорошо обернется. В общем, посмотрим, я каждый день наведываться буду.
— Ага, вот, значит, как. Понятно. Ты, Настена, дочку похвали, всех моих пацанов попользовала, Демку, так и вообще, с того света достала. Изрядная лекарка растет! А это тебе, девонька, от меня, держи.
— Ой, Корней Агеич, не надо… — Похоже, Юлька получала гонорар впервые в жизни. — Спасибо, я бы и так…
— Кхе! Бери, бери, заслужила! Знала б ты, какой камень у меня с души сняла! Чуть не десяток битых пацанов посреди леса, и ехать нельзя. Да! Михайла тебе в Турове какой-то подарок припас, забыл, наверно, сразу отдать — не до того было.
— А какой подарок?
— А вот и не знаю! — дед откровенно поддразнивал Юльку. — Сам поднесет, тогда увидишь! А это вот — тебе, Анастасия Микулична, за изрядное воспитание дочки. Мне бы так ратников кто воспитывал, так моя сотня тысячи стоила бы!
"Ларец растряс, старый. Ну, и правильно! Для такого дела не жалко".
— Благодарствую, Корней Агеич! А за Демьяна внука благодари, это он придумал, как правильно лечить надо. Не прост у тебя внучок-то, дядя Корней. А?
— И не говори, Настена, я, иногда, и не знаю даже… вот, опять! — Игривость в голосе деда сменилась недоумением. — Ну, кто его лекарскому делу учил? Слушай, а долго он еще дрыхнуть будет?
— Пусть поспит, ему сегодня тоже досталось.
— Да уж! Видела б ты, как его выворачивало… но шесть татей упокоил! Одного, так и вообще, ножом. Лисовинова кровь! Кхе! Ну, ладно, пойду я. Подарки-то не только от меня, все пацаны тебе, девонька, кланяются. Ты теперь у Младшей стражи, вроде, как святая заступница. Все за тебя — горой! Кхе! Что-то заболтался я с вами…
Дед все никак не мог уйти, что-то его держало около фургона.
— Ты это… Настена, ты с Татьяной разговаривала?
— О чем?
— Кхе! Да кто ж знает? Она ничего такого не говорила?… —
— Нет, не говорила, да и не смотрела она на покойников.
— А, ну тогда ладно… пошел я.
С третьей попытки дед, все-таки, ушел. Наверно услышал, то, что ему было нужно.
— Ну что, Михайла, наслушался? — Насмешливо произнесла Настена. — Давно же не спишь!
— Что ты, тетя Настена, — Мишка неохотно разлепил глаза. — Я только что…
— Минька!!! — Тут же ощетинилась Юлька. — Подслушивал?!
— Ну да! Очень надо мне.
— Ага! Мама, ты знаешь, что этот дурень учудил? Меня с души воротит, на ногах не стою, только и могу, что на животе лежать. А этот умник подходит и спрашивает: "Каши хочешь?".
— Ха-ха-ха, ой, Минька, уморил! — Могучая грудь Настены подпрыгивала от смеха так, что видно было даже под полушубком. — Что? Ха-ха-ха, так и спросил?
— Ага! Хи-хи-хи. — Юлька скалила передние зубы, как белка. — Как раз, говорит, поспела!
Мишка почувствовал, что краснеет. История, действительно, получилась дурацкая. Но Юлька, язва такая!
— Хи-хи-хи, я пятнадцать верст тряслась…
— И, как раз, ха-ха-ха, к каше! Ой, не могу, ха-ха-ха!
— Тетя Настена, Юля — под полог просунулась перевязанная физиономия Матвея — вы есть хотите? Каша, как раз…
— Га-ага-га!
Теперь ржали уже все трое. Мотька недоуменно уставился на смеющихся, пытаясь, видимо, сообразить: что ж это он такого смешного сказал.
— Ох, ха-ха-ха, не могу, — Настена тряслась от смеха так, что билась спиной о стенку фургона — вы что… ха-ха-ха, сговорились?
— Кормильцы! Хи-хи-хи, кашевары! — Дискантом вторила матери Юлька.
— Мотя, гы-гы, не слушай… ох, блин, не слушай их, неси,… пока… ха-ха-ха… пока не остыла.
— Вы чего? — Мотька тоже было начал неуверенно улыбаться, но помешала раненая щека.
— Мотька, ха-ха-ха… — Настена дрожащей рукой попыталась утереть выступившие слезы. — Перестань,… помрем со смеху!
У задней стенки беспокойно зашевелился и тихо простонал Демка. Смех мгновенно утих, и Настена с дочкой склонились над раненым.
— Мотя, не обращай внимания, просто случай смешной вспомнили. Неси кашу, Юлька с утра е евши.
— Ага, сейчас. Минь, с тобой десятник Лука чего-то поговорить хотел.
На улице уже стемнело и рыжая борода десятника Луки светилась в отблесках костра, как глаз светофора. Во внешности лучшего лучника Ратнинской сотни отчетливо проявлялись черты предков-викингов: рыжими были не только волосы и борода, но даже брови и ресницы, лаза были светло-голубыми, а сам Лука высок и широк в кости. Своей скандинавской родословной он, похоже очень гордился и специально ее подчеркивал — волосы носил длинные, до плеч, а длиннющие, опускающиеся до груди усы, заплетал в косички.