Отрок
Шрифт:
Мишка и сам не заметил как уселся за стол и ухватился за ручку кувшина с пивом. Из задумчивости его вывел голос Лавра:
— Взялся за кувшин, так наливай, чего так-то сидеть? Батюшка, ты Михайле пиво пить дозволяешь?
— Да пусть пьет…
— А я вот своим пока не дозволяю — малы еще. — Лавр с сомнением глянул на Мишку. — Да и Михайле рановато бы…
Тресь! Дед опять шлепнул по столу многострадальным лещом, во все стороны полетели брызги рыбьего жира.
— А отца поучать тебе, Лавруха, не рановато ли?
— Да
— Это ты молод еще мне укоризны делать! А Михайла уже поболее десятка ворогов уложил, а я его уже трижды в уме хоронил…
"Вот те на! Ай, да дед! А ТАМ… Восемнадцатилетних мальчишек под огонь в Афган посылали, а когда те возвращались, им в магазинах водку не продавали, мол двадцати одного года нет. Горбачевская борьба с пьянством: под пули послать можно, а спиртного нельзя. Да еще всякие сволочи кричали на ребят, что они ордена на рынке купили. Не нашлось на генсека пятнистого вот таких дедов в ЦК, и пробалабонили государство".
— Ты Михайлу с Кузькой и Демкой не ровняй! — Продолжал внушение дед. — Будь он года на два постарше, я бы ему уже меч навесил, как полноправному ратнику! А ты тоже! — Неожиданно переключился дед на Мишку. — К мужам за стол сел без приглашения, да еще и за кувшин сразу ухватился! А вот я тебя сейчас этой рыбиной, да по сусалам!
— Виноват, господин сотник! — Мишка вскочил из-за стола и снова встал "во фрунт". — Задумался!
— Кхе… Задумался он. Совсем распустились: один отца поучает, другой мысли думает… всякие. А тут такие дела заворачиваются, что даже и не знаешь за что хвататься. Мало нам того, что свои смутьяны на нас ножи точат, так еще один ворог под боком вылупился, да еще и непонятный какой-то…
Дед помолчал, махнул Мишке рукой, чтобы тот сел и принялся объяснять.
— Михайла-то не помнит, наверно, совсем мальцом был, а ты Лавруха припомни-ка, как лет девять или десять назад от нас холопы скопом сбежали. От нас тогда тоже один ушел, Еремой звали. Коня свел и девку соседскую уволок — старшую сестру Прошки… Как ее звали-то?… Запамятовал.
— Двенадцать. — Неожиданно вставил Лавр.
— Что двенадцать? — Удивился дед. — Я девку вспомнить не могу, а ты "двенадцать"!
— Двенадцать лет назад это было — пояснил Лавр. — Примерно в это же время, как раз пахать сеять собирались. Вспомни, батюшка: в том году, как раз Великий князь помер.
— Ну, так двенадцать. — Не стал спорить дед. — И помнишь, Лавруха, чем все кончилось?
— Еще бы не помнить! Подо мной тогда коня ранили, как без убитых обошлось, не знаю. Погнались-то без броней, кто в чем. У Панкрата с тех пор левая рука в локте не гнется, торчит, как палка. Ефрему Кривому чуть второй глаз не вышибли, Пузану стрела…
— Ладно, ладно, вижу, что помнишь. — Перебил дед. — А место, где мы под стрелы угодили,
— Лес какой-то дурной там был, батюшка. Половодье давно кончилось, а в том лесу воды коням по колено.
— Вот! — Дед назидающе вздел к потолку рыбий хвост. — Эти «пятнистые», за которыми мы в этот раз гонялись, тем же путем уходили! Только там уже не лес залитый, а настоящее болото — лес за восемь лет весь сгнил, а болото разлилось так, что конца не видно. Я еще тогда засомневался, когда понял, что след к Нинеиной веси от брода идет, беглецы-то тогда тоже через нее уходили. Но в этот раз, они весь стороной обошли, а дальше двинули так же, как и восемь лет назад. Ну и что вы об этом думаете?
— Ну, лес-то могло от бобровой плотины залить, хотя вряд ли… — Начал Лавр.
— Да не про лес я спрашиваю! — перебил дед. — А про то, почему от нас бегают все время в одну и ту же сторону? Зимой-то помнишь: те, что в белом были, они за нами шли. Я думал на нас опять напасть собирались, только подмоги ждали, а может быть, им просто по пути с нами было? Мы — домой, а они Ратное стороной обошли и к тому болоту подались.
— Д-а-а… — Лавр задумчиво почесал в затылке. — А мы тех мест почти и не знаем, как-то и не ходили в ту сторону никогда.
— Ходили. — Поправил Лавра дед. — Только давно — тебе года два было. Капище сожгли бесовское. Девок там, как раз была тьма, таких, что в возраст замужества вошли. Им там на идоловом рожне девство рушили — обряд такой языческий…
— Батюшка, при мальчишке-то о таком… — Нерешительно прервал отца Лавр.
— Да что ж ты меня, Лавруха, сегодня все поучаешь-то? Совсем очумел? Или больно умным себя воображаешь? Так я тебя быстро…
— Деда, — торопливо вмешался Мишка — а в какой стороне это от Ратного?
— Не перебивай старших! Сиди и слушай, пока тебя не спросят!
— Так ты же спросил.
— Чего?
— Ты спросил: "Что мы об этом думаем?". Дядя Лавр в тех местах бывал, а я-то нет.
— Кхе… Ну и что ж ты думаешь, мудрец? Только учти: хоть одно непонятное слово вымолвишь — сразу выгоню! Представляешь, Лавруха, мало ему того, что у меня от его книжных премудростей голова пухнет, так он еще и Роську всяким словечкам обучил. Тот мне в лесу чего-то такое сказанул, что я даже и повторить не могу. Говорит у Михайлы выучился… Кхе… О чем это я говорил?…
— О том, что соседскую девку звали «Двенадцать». — Быстро ответил Мишка.
Лавр прыснул в кулак, дед грозно сдвинул брови и уже было набрал в грудь воздуху, что бы рявкнуть на внука, но не смог сдержать улыбки.
— Кхе, ну вот что с вами делать будешь? Кхе… А! Вспомнил! Прокудой ее звали!
Тут уж рассмеялись все, в том числе и дед.
"Ну вот: напряг разрядился смехом, теперь можно и вопросы задавать. Интересно, все же, что такое Роська ляпнул? Ладно, потом узнаю".