Отряд
Шрифт:
– В корчме, значит… - Иван задумался.
– На Остоженке. А куда же он, на ночь глядя, через ручей перся?
– Или - откуда, - поправил Митрий.
– Нужно корчму пошерстить. Ну, это уж завтра. Печь-то затопим? Мне ведь еще отчет писать.
– Сиди уж.
– Прохор с Иваном переглянулись и расхохотались.
– Написали уже за тебя.
– Как - написали?
– Митька обрадованно-недоверчиво взметнулся с лавки.
– А свидетелей указали?
– Нет, место оставили - сам и впиши.
– Угу, вписал бы, коли б
– Вот и у нас то же самое… Боюсь, осерчает боярин, «правое ухо царево»!
– Ничего!
– беспечно отмахнулся Митрий.
– Раньше понедельника он нас все равно не вызовет. А мы завтра остоженскую корчму качнем - неужто ничего не выловим?
– У нас, кстати, уже и свидетели есть… Целых два! Малолетние, правда… Тоже в какой-то корчме на Остоженке крутятся. О! Их-то я прямо сейчас в отчет и впишу. Как их… Ммм… Колька с Антипом. Черт, и впрямь холодно! Чего ж так дует-то?
Обхватив себя за плечи, Иван посмотрел на дверь - ну, точно, приоткрыта.
– Ты что же это, Митька, кричишь, что замерз, а дверь не захлопнул?
– Да захлопывал я!
– То я открыл!
– к удивлению всей троицы, в горницу неожиданно вошел подьячий Ондрюшка Хват. Кивнув, уселся как ни в чем не бывало на лавку.
– Слышу - голоса, дай, думаю, зайду, отвлекусь чуток от дел насущных. Не помешал?
– Да не очень, - Митрий повел плечом.
– Что, Ондрюша, тоже делишки не переделать?
– И не говори, - расхохотался подьячий.
– Шайка, вишь, завелася в Китай-городе - кошельки с поясов режут, только звон стоит! Умельцы! Семен Никитич приказал - коли за неделю не поймаю, загонит меня в простые писцы али в пристава.
– Так ты ловишь?
– Поймал уже, - Ондрюшка Хват довольно потер руки.
– В пыточной сидят, признание сочиняют. Никуда не денутся!
– Хорошо тебе, - покачал головою Иван.
– Вот бы и нам так… Послушай-ка, а с Чертолья у тебя никаких татей нет? Или - остоженских?
– С Чертолья? Нет, - подьячий досадливо покачал головой.
– Были бы - поделился б. Как не помочь хорошим людям? Что, упыря своего нашли? Судя по молчанию - нет. Жаль. Кстати, бумаги у вас лишней нет? Хотя бы пару листков, а то язм опоздал сегодня.
– Да вон, - хохотнул Прохор.
– Бери на любом столе, жалко, что ли!
– Вот, благодарствую.
– Ондрюшка живо сграбастал со стола бумагу.
– Эй, постой, постой, парень!
– вдруг возмутился Иван.
– Ты наши записи-то верни!
– Ах ведь, и правда, тут чего-то написано… - Подьячий вчитался в бумаги.
– Скоропись понятная… Это ты так пишешь, Иване? Молодец. Не у многих дьяков столь хорошо выходит! Нате, забирайте ваши отчеты, у меня своих хватает… Так из той пачки возьму? Ну, вот и славно…
Еще поболтав о чем-то, подьячий ушел, на прощанье поблагодарив парней за бумагу.
– Что это он сегодня без бумаги остался?
– удивленно хмыкнул Митрий.
– Обычно так такой ушлый - а тут…
–
– Ага, важные… Не важней наших.
Дописав отчеты, друзья наконец покинули приказные палаты и, сев на казенных коней, поехали домой, в Замоскворечье. Темнело уже, и в синем, очистившемся от туч небе зажигались звезды. Кургузый месяц, зацепившись рогом за Спасскую башню, висел над Красной площадью, отражаясь в золоченом куполе колокольни Ивана Великого, рядом с которым светился расписным пряником Покровский собор. Переехав по льду Москву-реку, парни повернули от Ордынки направо, пересекли Большую Козьмодемьянскую улицу и оказались наконец на Большой Якиманке, где - ближе к Можайской дороге - и располагалась усадебка, пожалованная всем троим заботами Ртищева. Хорошая была усадебка - небольшая, уютная, с высокими теремом и светлицею, с сенями, с теплыми горницами и опочивальнями. Рядом, на дворе - конюшня, амбарец с банею да избенка для слуг - целого семейства, не так давно принадлежавшего бывшему хозяину усадьбы, боярину Оплееву, сосланного царем Борисом за какие-то провинности в Тобольский острог. Боярин взял с собой почти всех слуг, кроме вот этих, уж больно оказались стары дед Ферапонт да бабка Пелагея.
А новым хозяевам сгодились - служили не за деньги, а так - лишь бы не выгнали, и служили на совесть: бабка стряпала, а дед присматривал за двором да топил баню. Вот и сейчас, как только въехали во двор, потянуло запаренными вениками…
– Господи, никак старик баньку спроворил!
– удивленно воскликнул Прохор.
– С чего бы?
– Как это - с чего?
– засмеялся Иван.
– Чай, суббота сегодня!
Прохор гулко расхохотался:
– А ведь и вправду - суббота! Ну, мы и заработались… Что ж, это хорошо, что баня…
А дед Ферапонт, накинув на согбенные плечи старый армяк, заперев на толстый засов ворота, уже успел отвести на конюшню лошадей и теперь лукаво посматривал на парней:
– Что, поддать парку-то?
– А и поддай, старик! Поддай! Да не жалей водицы…
Ребята обрадованно загалдели.
– Ну, наконец-то, явились!
– вышла на высокое крыльцо Василиска.
– Пошто там смеетесь-то, в темноте? Трапезничать будете?
– Будем!
– Парни еще больше захохотали.
– Только после бани, Василисушка!
А дед Ферапонт уже старался вовсю! Плеснул на раскаленные камни воды, запарил венички: Митька вошел первым - едва на четвереньки не встал, до чего жарко!
– Ну, ты, старик, того… Как бы не угореть!
Дед ухмыльнулся:
– Угорают, Митьша, от плохого пару, а у меня завсегда пар знатный! Веничком-то попотчевать?
– Погоди, - Митрий уселся на лавку.
– Дай отдышаться.
Сбросив одежку в предбаннике, вошли и Прохор с Иваном, оба крепкие, стройные, не чета тощему Митьке.