Отряд
Шрифт:
– Да ничего, государь, - друзья опять поклонились.
– Служим.
– Ошкуя поймали? Что удивляетесь? О том уж вся Москва давно судачит.
– Э… ловим, государь.
– Долго, парни, долго! Смотрите, ужо, не пожалую… Не посмотрю на знакомство… Ох эти заборы!
– Дмитрий вдруг застонал и обхватил голову руками.
– Ох эти души московские… Закоснели в чванстве своем, и переделать их - никакой жизни не хватит.
– Главное начать, государь, - негромко произнес Митрий.
– Что ты сказал?
– Царь вскинул глаза и вдруг улыбнулся.
– Ах да, начать… Ну, конечно, кто
Дмитрий, казалось, смеялся, но темно-голубые глаза его смотрели серьезно, строго.
– Вы ловите, ловите ошкуя-то, - поворачивая коня, напомнил он.
– Я Овдееву накажу, чтоб каждодневно докладывал. Ну и прочий лихой люд забывать не надо - разбойников, прохиндеев, мошенников. Целыми шайками уже на Москве орудуют и живут, говорят, припеваючи. Выловить и пересажать!
– Царь нервно махнул рукой.
– Всех! Впрочем, это не вам, начальникам вашим заданье. Эх… День-то какой славный! И солнышко, и не жарко. И чего безлюдно так? Спят все, что ли?
Иван улыбнулся:
– Вестимо, государь, спят. Как же не поспать после обеда?
– Хм, спят они… - Дмитрий презрительно усмехнулся.
– А вы что же не спите?
– А у нас дел невпроворот, некогда.
Царь вдруг расхохотался:
– Вот и мне некогда. А все остальные, видать, все успевают… Либо ни к чему не стремятся. А потом жалуются - бедно, мол, живем, обнищали все, подачек от государства просят. Эх, приучил Годунов! А вы не спите, а пошевеливайтесь - тогда только из нищеты и выберетесь… Ну, погодите!
– повернувшись в седле, Дмитрий погрозил плеткой заборам.
– Дайте срок, ужо расшевелю ваше сонное царство! И заборы сроете, и клумбы-цветники разобьете, и детей в университеты отправите… а то и за границу. Вот, кстати, вы ж, кажется, в Сорбонне учились?
– Да, государь.
– Вот и заходите ко мне, скажем… ммм… на той неделе! Поговорим. А пока - прощайте, некогда с вами.
Стегнув коня плетью, царь ускакал, разбрызгивая грязь по заборам. А приятели, переглянувшись, подозвали пробегавшего мимо парнишку:
– Эй, паря, где тут хоромы Гермогена Ртищева?
– Это парсунника-то?
– ковыряя в носу, переспросил мальчишка.
– А эвон, где ворота нараспашку. Вы заходите без опаски - собаки там нет… Зато есть сторож с пищалью, коль с воровством каким пришли - выпалит!
– Парень с уважением покачал головой.
– Третьего дня Петруху Драчливы Руки прострелил насквозь. Так и помер Петруха-то, кончился. А хотел, вишь ты, дровишек украсть да пропить. Не наш он был, Петруха-то, с Остоженки, наши-то все Гермогена-парсунника знают - уж никто за ворота не сунется. Да и брать у него нечего - злата-серебра не нажил, все на парсуны свои извел.
– На парсуны… - задумчиво повторил Митька.
– Знать, хороший человек Гермоген. Художник!
«Хороший человек» проживал в хоромах небольших, но славных, из аккуратно рубленных в лапу тесаных бревен. Две избы на подклете соединялись переходом - сенями, к которым было пристроено высокое резное крыльцо с галереей, к сеням же примыкала и высокая - в три этажа - повалуша, или светлицы, как ее называли по-новому. Кому спальня, кому крепость, а здесь, судя по большим стрельчатым окнам, - художественная мастерская. Все строения были крыты дорогим
– Кто такие, зачем?
– Едва приятели заглянули во двор, сидевший на галерее седенький мужичок без лишних слов наставил на них длинный ствол увесистого, узорчато изукрашенного ружья - мушкета - с недешевым кремневым замком.
– Иван Леоньтев сын с Дмитрием, приказу Земского служилые люди, к господину Гермогену Ртищеву по важному делу.
– Господин Гермоген давно уже не принимает никого ни по каким делам, - улыбнувшись, поведал сторож. Он говорил по-русски довольно чисто, но все равно чувствовалось, что это не был его родной язык. И борода не русская - небольшая, аккуратно подстриженная, остренькая, - да и одет в короткий польский кафтан.
– Не принимает?
– усмехнулся Иван.
– А ты, мил человек, передай, что мы служили с его покойным братом, думным дворянином Андреем Петровичем!
– Вы - люди Андрея Петровича?!
– положив на лавку пищаль, изумился старик.
– И - по важному делу?
– По важнейшему!
– Телеша! Эй, Телеша!
– обернувшись к двери, громко закричал сторож.
– Чего, дядюшка Джон?
– Выскочивший на зов парнишка на вид лет четырнадцати - светленький, темноглазый, шустрый - с любопытством уставился на гостей.
– Лети наверх, доложи господину - пришли с Земского двора, двое, покойного Андрея Петровича сослуживцы…
– Не надо никуда бежать.
– На опоясывавшую светлицу галерею вышел осанистый седобородый старик в теплом бархатном кафтане, накинутом поверх потертого камзола, вполне европейского по покрою, и сурово посмотрел вниз.
– Андрея, говорите, люди? Пошто пожаловали? Что, Овдеев ваш послал?
– Нет, у нас дело личное.
– Личное?
– Старик махнул рукой и закашлялся.
– Ну, дьявол вас раздери, поднимайтесь!
Парни вошли и тут же застыли, удивленно выкатив очи, - все стены просторной светлицы были увешаны парсунами… впрочем, какими там парсунами? Парсун - сиречь портретов - как раз было немного… Картины! Самые настоящие картины в резных рамках! Пейзажи, несколько напоминающие нормандские, море, целые морские сражения. Вон какой-то огромный корабль - галион - с испанским красно-желтым «крепостным» флагом повернулся высокой кормой к целой своре юрких суденышек, на мачтах которых трепетали леопарды, золотые королевские лилии и красный крест Святого Георгия на белых, рвущихся ветром полотнищах. И - здесь же, в углу - замок-гора, французское рукотворное чудо!
– Красиво как!
– восхищенно прошептал Митрий.
– Господи, это ж Мон-Сен-Мишель!
– Бывали в иных странах?
– Хозяин хором окинул гостей пристальным взглядом.
– Бывали, - кивнул Иван.
– Ну, брате ваш, Андрей Петрович, верно, про нас рассказывал…
– Андрей про свою службу никогда не рассказывал.
– Старик нахохлился, сразу сделавшись похожим на какую-то хищную птицу.
– Да и не должен был, все ж не его - государевы тайны. Впрочем, про вас я, кажется, слышал… Ну-ко, назовитеся!