Отряд

Посняков Андрей

Дождь чуть уменьшился, из прохудившихся туч глянули вниз желтые звезды.

Друзья, захваченные в полон коварным хозяином-татем, на стороне которого закон, пара преданных слуг и здоровенный пес, да еще разбойный отряд, вот-вот должный вернуться. А что Митрий? Безоружен, гол, жалок. И как же ему теперь?

Что делать?! Вразуми, Господи!

Глава 7.

Болезный

В

России вообще народ здоровый и долговечный. Недомогает он редко, и если приходится кому слечь в постель, то среди простого народа лучшими лекарствами, даже в случае лихорадки с жаром, являются водка и чеснок. Адам Олеарий. Описание путешествия в Московию

Май 1603 г. Шугозерье

Дрожа от холода, Митька привалился к воротам - безоружный, жалкий, нагой. В доме - враги, рядом, у будки, собака - сейчас доест, лаять начнет, а то и бросится. За ворота, конечно, выбраться можно - а дальше что? Как друзей-то спасти? Пока добежишь до Спасского… Да и не поверят там, хуже только будет. И помочь-то совсем некому - Василиска заперта, Прошка тоже, наверняка в подклети сидит. Нет у Митьки союзников… Отрок перекрестился, и слабая улыбка вдруг тронула его уста. Как это нет? А монах-тонник? Как бы только вот с ним переговорить? Подстеречь в сенях… Неплохая мысль, по крайней мере, лучше-то нету. Тогда и нечего больше думать, пора действовать!

И-и-и… р-раз! Помоги, Господи!

Оттолкнувшись от ворот, Митька стрелой промчался мимо собачей будки, ловким пинком опрокинул миску. Пес обескураженно заворчал и тут же зашелся злобным истошным лаем, рванулся на цепи - да отрок уже был далеко, на крылечке. Прижался к косяку, моля Бога, чтоб не заметили.

Не заметили! Выскочили на лай, посмотреть, все трое - хозяин и оба слуги. Закричали на собаку, забегали. Воспользовавшись суматохой, Митрий нырнул в сени - нос к носу столкнувшись с чернецом, в руках которого был зажат маленький свечной огарок, освещавший помещение тусклым дрожащим светом. Видать, и чернецу любопытно стало.

–  Что еще… - начал было чернец, да Митька не дал ему договорить.

Взмолился, пав на колени:

–  Тише! Христом-Богом молю - тише. Выслушай, Божий человече!

–  Ну…

–  Хозяин и служки его - разбойники, тати. Подкарауливают одиноких путников да продают в холопы по лесным беломосцам. Дружек моих уже схватили, теперь и до тебя черед придет. Все так - Богородицей клянусь Тихвинской!

–  Так ты из Тихвина?
– неожиданно обрадовался тонник.
– А мне ведь туда и надо. Знаешь дорогу? Покажешь?

–  Знаю, покажу, - заверил отрок.
– Моих только освободить надо.

–  Освободим… ежели не врешь.

–  Клялся же! Я вот что… я вон тут, за старый сундук спрячусь. А ты…

–  Понял, приду незаметненько. Жди с Богом.

Услыхав на крыльце тяжелые шаги, Митька юркнул в свое убежище.

Поверил ли ему монах? Если нет - схватят, как пить дать схватят. Одно хорошо - убивать не будут, не для того хватали, чтобы убить. А из любой кабалы и сбежать недолго, ежели места знать да подготовиться хорошенько.

–  Никодим, пса с цепи спусти, - обернувшись на пороге, распорядился Демьян Самсоныч. Грузная фигура его на миг закрыла проглянувшие в небе звезды. Ливень почти закончился, лишь моросило.

–  Почто не спишь, Божий человек?
– снова пробасил хозяин.

–  Обет дал, покуда молитв да поклонов не сотворю - не спати, - со смешным акцентом отозвался монах.
– Все - под открытым небом. Вот и сейчас на двор выйду…

–  Так дождь же!

–  И хорошо, что дождь. Тем и благостней.

Монах направился к выходу, но Демьян Самсоныч придержал его властною сильной рукою:

–  Погодь. Сейчас распоряжусь. Никодим! Эй, Никодиме! Пса спустил ли? Нет еще? Тогда не спускай. Помолится тонник, опосля и спустишь.

Все затихло, скрипнув, захлопнулась дверь. Митька приподнялся… и тут же спрятался обратно - протопав по крыльцу, в дом ворвался служка, отворил дверь в людскую.

–  Хозяин-батюшка!

–  Что еще?
– из глубины помещения донесся недовольный бас.

–  Чернец-то этот, тонник, видать, до утра молиться собрался!

–  Ну так пусть его молится.

–  А как же мы его…

–  Вот утром и сымаем. Молитву-то святую обрывать - грех! Да никуда он от нас не денется… Ежели ты, Никодим, не проспишь.

–  Уж не просплю, батюшка. Чай, с кажного пойманного мне - две деньги.

Демьян Самсоныч гулко расхохотался:

–  Это с той троицы - по две деньги, по копейке, так. Потому, как ты их и привел. А тонник-то сам пришел, так-то!

–  Так мне ж, батюшка, еще с пастушонком делиться…

–  А это уж твои дела, Никодиме. Ну, ступай, ступай, паси чернеца. Так и быть, деньгу накину.

Дверь захлопнулась.

–  «Деньгу накину», - гунявым шепотком передразнил Никодим.
– Больно много - одна деньга! Хоть бы копейку, а лучше - алтын. Ох-ох-ох… - Он потянулся, зевнул.
– Теперь вот не спи, стереги тонника. А чего его стеречь-то, коли собака имеется?

Еще раз зевнув, служка вышел на крыльцо, так и не закрыв за собою наружную дверь. С улицы несло сырым холодом и псиной. Уныло моросил дождь, но вроде как посветлело - по крайней мере, уже можно было хорошо различить забор, пристройки, деревья. То ли разошлись тучи, то ли просто уже наступало утро. Скорее, второе. В этакое-то время как раз самый сон.

–  Ох-ох-ох, - Никодим снова заохал, прошел к людской, отворил дверь, позвал: - Господине, спишь ли? Эй, Демьян Самсоныч. Спит, слава те, господи! Сейчас и я…

Принеся из людской какую-то рвань - то ли тулуп, то ли побитую молью волчью шкуру, - Никодим подстелил ее на старый сундук, за которым прятался Митька, и, еще раз зевнув, улегся, подтянув под себя ноги. С улицы доносились молитвы. Глуховато так, слов не разберешь, но слышно.

–  Ну, молись, молись, - довольно прошептал слуга.
– А мне-то уж под дождем неча делати.