Отшельник 2
Шрифт:
— Разве её тоже сожгли? — удивился Андрей Михайлович Самарин. — Вот сволочи.
— Ещё нет, — ответила Полина Дмитриевна, зная о особом пристрастии Самарина к недавно основанной Ворсме, — но если и дальше будем клювом щёлкать, то не только сожгут, но и на пепелище нагадят. Оно нам надо?
Вместо Самарина ответил патриарх, стукнув в пол пастырским посохом:
— Оно нам не надо! Радение Кутузова восстановить порушенные крепостицы и построить новую могу только приветствовать и всячески его на то благословляю, но не будет
Андрей Михайлович мысленно обозвал Евлогия старым чёртом, и выдвинул встречное предложение:
— Дабы не допустить умаления чести православной церкви, советую государю-кесарю поддержать душевный порыв патриарха, и разрешить ему возместить половину расходов на строительство из личных средств.
К его удивлению Евлогий не стал возражать. Покивал, задумался, что-то подсчитал в уме, и опять стукнул посохом в пол:
— И в каждую крепостицу по четыре пушки. Нужно будет, так и колокола поснимаем да перельём.
— Хороший совет, — улыбнулась боярыня Морозова. — У кого ещё есть советы по этому вопросу? Не стесняйтесь, господа советники, ваше мнение будет обязательно учтено.
Голос Полины Дмитриевны прозвучал столь убедительно и многообещающе, что бывший рязанский воевода Алябьев, за заслуги во время Московского похода возведённый в шестой чин Табели, решил тряхнуть мошной. А как не тряхнуть, ежели безопасность вложенных в железное дело денег под угрозой?
— Готов оплатить по десятку пищалей Шакловитого для каждой крепостицы.
Пронёсся лёгкий гул, в котором угадывались уважение и малая толика зависти к заявленному богатству. ППШ-2, в просторечии именуемые просто новыми пищалями, выделывались числом не более трёх сотен в год и стоили столько, что за три десятка вполне можно выменять какую-нибудь Саксонию или Моравию. А что, уже поступали предложения.
И тут посыпалось:
— Сотню добрых броней оплачиваю!
— Даю кирпич для осьмнадцати домен!
— С меня сорок лодий угля!
— Давеча двух литейщиков умелых от свеев переманил, но для хорошего дела отдам!
Ну и так далее. А что бы не скинуться, если у каждого советника в тех железоделательных предприятиях неплохая доля? Половина, понятно, принадлежит казне государевой, ещё десятая часть выкуплена церковью, но оставшееся поделено по справедливости и по вложенным средствам, и в самом ближайшем будущем сулит принести солидные прибыли. Грешно на такое не пожертвовать.
Боярыня Морозова не просто выслушала всех, но и записала предложения в особую книгу, прошнурованную и опечатанную. Потом каждый подпишется под своими словами, дабы не случилось недоразумений и криков о том, что его неправильно поняли. Любое государство, это прежде всего учёт и контроль.
Закончив с записями, Полина Дмитриевна обратилась к Ивану:
— Какое будет твоё решение, государь-кесарь?
Тот немного
— Быть по сему!
А подробности… подробности будут оформлены на бумаге, скреплены государственной печатью и доведены до общего сведения. Сейчас-то зачем в такие мелочи вдаваться?
И сразу же Полина Дмитриевна перешла ко второму вопросу повестки дня. Зачем растягивать заседание Совета? Это же не боярская Дума, где лишний раз оторвать наеденную задницу от лавки уже само по себе является подвигом. Здесь собрались люди дела, для которых каждая минута на вес золота, и тратить эти минуты на пустопорожний трёп будет явным расточительством.
— Итак, господа советники, пришло сообщение, что к нам от крестоносного воинства на переговоры едет целый кардинал. Точнее, его везут, но сути дела это не меняет.
— У меня есть прекрасные сырые подвалы и толстенные ржавые цепи, — оживился патриарх Евлогий. — Закуём в железа в лучшем виде, да оставим на хлебе и воде. Глядишь, к весне уже никаких кардиналов на Москве и нету. Так я распоряжусь?
— Погоди с цепями, — покачал головой Самарин. — Он едет с требованием соблюдать правила благородной войны, а ты его…
— Какой-какой войны? — Алябьев от удивления аж привстал со своего места. — Они там что, белену вёдрами жрут али мухоморы?
— Нанюхаются своей дурман-травы, а потом содомскому греху предаются, — сурово нахмурился Евлогий. — Так может того… сожжение в срубе устроим?
Андрей Михайлович погрозил патриарху пальцем:
— Ты, отче, не заговаривайся. Мы не католики, чтобы оппонентов на костёр отправлять.
— Зато он католик! Дело-то ему привычное.
— Вот давай без словоблудия. У тебя есть конкретные предложения?
— Есть, — кивнул Евлогий. — Со своими правилами благородной войны пусть идут в жопу. Или пусть сдаются, и мы их где-нибудь в хозяйстве пристроим, или всех под днепровский лёд пустим. Раки и рыбы, между прочим, тоже божьи создания, и им пропитание требуется.
— Твоя позиция понятна, отче, — боярыня Морозова перевела взгляд на других советников. — Кто-нибудь ещё желает высказаться?
Патриарха поддержал Вадим Кукушкин, после подвигов на Москве-реке обнаруживший у себя довольно-таки воинственную натуру:
— Правильно говоришь, отче. Кто с мечом к нам придёт, от меча и погибнет!
— Золотые слова, — умилился Евлогий. — Ежели разрешишь, то повелю заканчивать ими все воскресные проповеди.
— Да пожалуйста, — пожал плечами Вадим. — Вообще-то это не я сказал, а князь Александр Ярославич по прозванию Невский.
— Когда?
— Да сразу после Ледового побоища. Или перед ним, точно не помню.
— Не знал, в летописях этого… Впрочем, так даже лучше, ибо по старине!
И после недолгого обсуждения Большой Государев Совет единогласно вынес на суд государя-кесаря следующее предложение: