Оттенки
Шрифт:
— Ничего я больше не скажу, все равно ты мне не поверишь и в покое меня не оставишь.
— Если скажешь, оставлю.
— Не оставишь, я знаю, ведь я тебя не первый раз вижу. Предела твоему любопытству нет.
— Не болтай ерунду, и сама не знаешь, что говоришь.
— Нет, знаю.
— Ну как, не скажешь?
— Это бесполезно.
— А если я поклянусь, что поверю и оставлю тебя в покое?
— Твоя клятва ничего не изменит.
— Как это не изменит?
— А так. Ну-ка, вспомни, сколько раз
— Это совсем другое дело.
— Нет, не другое.
— Значит, ты мне не веришь?
— Не верю.
— Врешь.
— Ну хорошо, пусть я вру, — согласилась девушка и надулась.
После непродолжительного молчания Лутвей грустно сказал:
— Я никогда не давал тебе оснований для недоверия, я никогда тебя не обманывал. Но так уж оно ведется на свете; скажешь правду — тебе не поверят, а соврешь — поверит сразу весь мир.
— Да, так уж оно ведется. Поэтому и мне тоже бесполезно говорить правду.
— Тикси, — мягко произнес молодой человек тоном полного смирения и взял девушку за руку, — не будь такой, я тебя умоляю, не причиняй мне столько боли, давай разойдемся хоть сегодня, но не будь такой. Мы всегда верили друг другу, доверяли друг другу, неужели же под конец будет иначе? Прошу тебя, прошу во имя того счастья, той любви, о которых ты только что говорила, скажи мне правду, мне необходимо знать, что представляешь собою ты и что такое я сам, а после пусть каждый идет своей дорогой, я согласен, раз ты считаешь, что так лучше.
— Да, считаю, я боюсь, потом будет хуже, потом мы хуже расстанемся.
— Пусть будет по-твоему, вот тебе мое слово и моя рука, я подчиняюсь твоему желанию. Но прежде, чем уйти, ты должна мне все сказать. Обещаешь?
— Обещаю.
Обоих неизвестно почему охватило вдруг чувство какой-то щемящей жалости.
— Говори же, прошу тебя, — произнес молодой человек.
— И ты ничего не станешь больше спрашивать, поверишь тому, что я скажу?
— Поверю и не стану спрашивать.
— Ну так и быть, полагаюсь на твое слово. Только ты сам себя не распаляй больше.
— Ты ставишь условия, словно собираешься выложить мне бог знает какие страсти.
— Никаких страстей нет.
— В таком случае нет нужды ставить условия.
— Я сразу хотела рассказать о нем, да побоялась рассердить тебя, ведь вы расстались… ты и сам знаешь как.
— Ты имеешь в виду Мерихейна?
— Да.
— А откуда взялся ребенок?
— Я думала, ты не поверишь, что я за него выйду.
— За кого?
— За слесаря. Сперва я сказала, будто ребенок твой, это потому, что ты прежде не хотел детей, ты же сам мне говорил. Но оказалось, теперь ты уже хочешь, тогда твой ребенок превратился в ребенка слесаря.
— Одним словом — из одной лжи в другую.
— Ну, если
— Это действительно истинная правда?
— Истинная.
— А Мерихейн?
— Мне надо было сразу про него и сказать.
— Значит, у тебя с ним что-то есть?
— С ним есть.
— А именно? Значит ли это, что во всех троих вариантах надо заменить слесаря Мерихейном?
— Не совсем.
— Стало быть, ребенок отпадает?
— Луду, ты опять начинаешь горячиться, ты не даешь мне говорить, а все выспрашиваешь, все задаешь вопросы.
— Ничего я не выспрашиваю! Нельзя быть такой недотрогой.
— При чем тут недотрога!
— В таком случае перестань меня одергивать и рассказывай.
— Ты же знаешь, я говорила тебе как-то, что заходила к нему…
— А ты в тот раз действительно меня искала, или у тебя были свои планы? — перебил ее Лутвей.
— Никаких планов у меня не было.
— Ты не ответила на вопрос: ты заходила искать меня?
— Ну вот, теперь ты и сам видишь, что я не могу ничего рассказать, ты мне рта не даешь раскрыть.
— Ты обещала сказать правду.
— Но я не обещала перемалывать то, что давно быльем поросло.
— Это вовсе не поросло быльем.
— С тобой разговаривать невозможно, — сказала девушка безнадежно.
Лутвей молчал. Губы его нервно подергивались. Наконец он сдался.
— Ну ладно, говори, что хочешь, что считаешь нужным, я буду слушать.
— В последнее время я заходила к нему довольно часто, — начала вновь девушка, стараясь не произносить имя Мерихейна. — Там было так спокойно и хорошо, и слушать его было интересно. Он сказал, что, когда он меня видит или думает обо мне, в голову ему приходят самые хорошие мысли. Он читал мне свои новые стихи, и я подумала: «Не было бы меня, и стихов этих не было бы. Может быть, он только потому и сочиняет стихи, что я живу на свете, что он меня видит». Об этом было так удивительно приятно думать. А когда он со мною разговаривал или читал мне что-нибудь, я чувствовала, что становлюсь другой, новой, словно бы лучше, и это чувство — такое чудесное чувство. Вот меня и стало тянуть туда, к нему.
— Тайком от меня, разумеется?
— Зачем тайком, просто я не хотела тебя огорчать.
— Как же, думала ты о моем огорчении, когда тебя тянуло к нему. Похоже, ты и впрямь влюбилась в старого холостяка.
— Да, я его люблю, — ответила девушка, но едва она произнесла эти слова, как поняла, что говорит неправду. Ей стала вдруг ясна и природа печали, охватившей ее после последней встречи с Мерихейном: просто это было еще не осознанное предчувствие того, что она, Тикси, ошибается в своем отношении к старому холостяку.