Оттенки
Шрифт:
Девушка остановилась возле постели.
— Присядь, — сказал Лутвей, схватив Тикси за руку.
— Нет, нет, тебе пора подниматься. Не забывай: трубки и я или деньги и Хелене… Да и об одежде подумай, ведь скоро она истреплется… вся, вся.
— А ты?
— Сейчас речь не обо мне.
— Ты сердишься?
— Нет, зачем же.
— Расстроилась?
— Не знаю. Может быть, это к лучшему.
— Ты была добра со мною.
— Я отдала, что имела…
— В том-то все и дело, именно это и заморочило мне голову… Ты сумасшедшая девица, если хочешь знать — глупая девица…
—
Лутвей попытался обнять Тикси, но она отбросила его руки и выскользнула из-за ширмы.
3
Лутвей поднялся с постели. Ожидая, пока он умоется, Тикси присела к столу, открыла первую попавшуюся ей в руки книгу и словно бы погрузилась в чтение.
Но Тикси не читала и, глядя в книгу, не видела ни одной буквы, — она подводила итог прожитой жизни. Итог этот был незначительным, более того — жалким, но это был итог ее жизни.
У Тикси тоже было свое детство, хотя она и выросла на городской окраине, там, где душные комнатенки, зловонные коридоры, пыльные и грязные улицы, замаранные товарищи по играм, пьяные мужики, распутные женщины, заразные болезни, насекомые; у Тикси тоже были свои воспоминания, мечты, идеалы, стремления и грезы о счастье; Тикси тоже окружала сложная жизнь с ее соблазнами и опасностями.
Да, с опасностями! Тикси еще едва начала формироваться как женщина, когда под ноги ей бросили первый большой камень, о который она споткнулась. И по сию пору при воспоминании о том времени по телу Тикси пробегает дрожь — переживать это вновь даже в мыслях страшно. После этого Тикси долгое время боялась мужчин.
Но она росла, присматривалась к миру и к людям, училась разбираться в подругах, узнавала, как они приобрели то или иное украшение, кто им его купил, кто подарил, завела более приличные знакомства, обнаружила, что на свете существуют красивые слова, мужчины, которые при встрече вежливо кланяются и приподнимают шляпу…
В душе девушки пробудилась жажда радостей жизни, все было соблазном — и взгляды, и рукопожатия. Может быть, какое-нибудь из увлечений, казавшихся вначале лишь игрой, в конце концов закончилось бы замужеством, если бы Тикси не познакомилась со студентом университета Лутвеем… с тех пор прошло уже почти полтора года… и это знакомство перечеркнуло все, что было, все что могло быть. Возможно, с него лишь и началась жизнь Тикси…
Нравился ли ей Лутвей? Просто ей было хорошо с ним. Желала ли она его? Просто она не в силах была отказать ему, если он чего-нибудь просил. Да, конечно, когда в один прекрасный день Лутвей заявил, что хочет получить от нее все, сам же не может обещать ей ничего, — да, в тот день Тикси было не очень-то весело, и еще много-много ночей после этого она не могла смежить веки.
Лутвей казался ей человеком необыкновенным, — может быть, потому, что он был студентом и это заставляло подруг Тикси поглядывать на нее с завистью. Возможно, в ее чувстве к нему была известная доля любопытства, а может быть, и честолюбия, желания покрасоваться с ним рядом в пику тем, кто смотрел на Тикси сверху вниз. Кто знает. И все же, если бы Лутвей не вел себя так, как он себя вел, если бы не разговаривал с Тикси так, как с
Лутвей же говорил только о любви… звал ее к себе только ради любви. Дескать, они будут как птички на ветке: петь, если сыты, грустить, если голодны.
И Тикси полетела на его зов, точно птичка, и, точно птичка, пела, щебетала и прыгала.
Жалеет ли она об этом? Нет, но ей грустно. Она чинила одежду парня, латала его рубашки, штопала носки и словно бы пришила к нему себя самое… пришила в то самое время, когда она беспрестанно должна была повторять себе: не надейся, не мечтай о несбыточном.
Каждое движение иглой словно бы прошивало живую ткань его и ее, каждый стежок словно бы становился одним из звеньев той цепи, которая приковывала их друг к другу.
И вот теперь… теперь Лутвей произнес эти слова… произнес так же просто, как и те, в самом начале, ничего не скрывая, ничего не смягчая, — он словно бы даже и не подозревает о том, что может больно ранить девушку. Словно бы ее, Тикси, и на свете нет, словно бы ее нельзя принимать серьезно в расчет, раз речь идет о вещах более значительных.
Для одной женщины Лутвей был напоминанием о подруге, для другой — временной заменой жениха, для третьей — подходящим кандидатом в мужья, и все это — вещи серьезные. Тикси же пришла к Лутвею только с любовью, говорила лишь о любви, пела лишь о любви, смеялась лишь от любви, думала лишь о нем и о себе, но, оказывается, для Лутвея она была только веселой забавой, временным развлечением.
Тикси не обвиняет, не упрекает, о нет, Тикси даже благодарна Лутвею, ведь это с его помощью ей удалось перебраться из швейной мастерской в контору — стучать на пишущей машинке, и все же Тикси ошеломлена, губы ее приоткрыты, глаза расширены, она удивляется, точно ребенок. Как красива девушка сейчас: ротик — словно раскрывшаяся роза, глаза — словно у дикой лесной козочки. Они становятся все темнее, увлажняются, что-то выкатывается из них, ползет вниз по щеке.
Ах, она еще такая маленькая, такая неразумная и доверчивая, эта Тикси, каждый встречный может ее обидеть, — один по праву силы, другой по праву любви. Тикси страдает и от того и от этого.
— Что ты читаешь? — спросил Лутвей, появляясь из-за ширмы. Но, взглянув на книгу, удивленно воскликнул: — Да ты же ее наоборот держишь! Девочка, что это значит? Ба, да у тебя глаза мокрые!
— Уже все прошло. Видишь, я улыбаюсь, — ответила Тикси и поднялась со стула.
Однако ей не удалось справиться со слезами.
— Иди сюда, — произнес молодой человек, привлекая девушку к себе. — Не плачь! Тут уж ничем не поможешь, ничего не поделаешь.
— Да, ничем не поможешь, — согласилась Тикси, немного успокоившись.
В этот момент в дверь постучали.
— Кто там? — спросил Лутвей.
— Хозяйка, — послышалось в ответ.
— Минуточку, — крикнул молодой человек, он поднес палец к губам, увлек Тикси за ширму, усадил ее на кровать, бросил туда же пальтишко девушки.
Проделав все это, Лутвей отворил дверь.