Оттенки
Шрифт:
— Учитывая все сказанное, можно утверждать лишь одно, — добавил Кулно, — а именно: хочется плюнуть. А вот — почему? Это уже вопрос особый, и тут мнения расходятся. Один утверждает, что плюнуть хочется от мира, второй — что виновата трубка мира, третий — что курение трубки мира. А разве нельзя предположить, что эту же трубку раскурил кто-нибудь другой, кому и в голову бы не пришло плеваться, потому что во рту у него все больше пересыхает.
— Вот именно, у меня уже давно во рту пересохло, — поддержал его Лутвей.
— Видите! Итак, плеваться нас заставляет вовсе не само по себе раскуривание трубки мира, как только что некоторыми
— Может быть, в конце концов плеваться заставляет угасание трубки мира? — спросил кто-то из молодых людей.
— Конца концов никто не знает, — заявил Сяга, — в него можно только верить.
— Да, — произнес Мерихейн, — в трубку мира можно лишь верить, потому что ее царство не от мира сего.
— Стало быть, она подобна человеку, который плюется, раскуривая трубку мира, и любит войну, потому что именно война быстрее всего отправляет человека в его истинную обитель, истинное отечество.
— Правильно, совершенно правильно, — согласился Лутвей. — Царство трубки не от мира сего. В ней, как и в человеке, есть нечто от вечности. В ней помимо смертной плоти имеется нечто от бессмертной души, это потому, что трубка общается только с человеком.
— Трубка бессмертна, потому что она пахнет так же, как ее курильщик, — сказал кто-то.
— Трубка послушна, она никогда не начнет дымить сама по себе, — добавил второй.
— Трубка сладка, она заставляет плеваться, — заметил третий.
— Трубка блаженна, ибо она ни о чем не думает и ничего не делает, — заявил четвертый.
— После таких открытий древние римляне пили, — раздалось разом несколько голосов.
Примерно в таком же духе разговаривали молодые люди, и — как это каждый и сам может понять — ничего содержательного в их словах не было. Попытались было вновь разжечь трубку обожаемой королевы, но ее величество не пожелала больше курить, лицо ее стало подобно лицу исстрадавшейся монашки, и ей все сильнее хотелось плеваться. Таким образом, раскуривание трубки мира закончилось великим шумом, отчего Свирепый «П», по-прежнему сидевший
— Поросята проклятые!
11
— Да здравствует Мерихейн! — вскричал Лутвей около трех часов ночи, вскочив на стул.
Молодые люди тотчас вспомнили, что наступил день рождения хозяина квартиры, и поздравления посыпались градом. Каждый непременно хотел высказаться: объяснить писателю, что есть в его творчестве ценного, вечного, интересного, что живо и что мертво. Даже Свирепый «П» выдавил из себя несколько слов, в которых не было ни одной буквы «п». Молодые люди говорили, перебивая друг друга. Если один хвалил «Болотную землю», то другой признавал лишь «При свете вечерней зари». И даже сожалел, что Мерихейн не умер сразу же после выхода в свет этого произведения. Третий высмеивал литературный вкус своих товарищей и превозносил «Армувере», утверждая, что именно это творение Мерихейна отмечено высоким вдохновением, поэтичностью, подъемом, полетом фантазии и множеством других достоинств.
Терпеливо выслушав мнение студентов, Мерихейн обратился к Тикси.
— А что хотели сказать вы? — спросил он.
Сидевшая рядом с Мерихейном Тикси положила ладонь на руку писателя, — у девушки был такой вид, будто она и вправду хочет что-то сказать, однако она не ответила на вопрос старого холостяка, лишь заглянула ему в глаза и улыбнулась, а улыбка у Тикси была необыкновенная: черты ее лица странно сместились, придав ему своеобразное выражение, — то ли это было блаженное предчувствие счастья, то ли тихая музыка печали.
— Вы так ничего и не скажете? — снова спросил Мерихейн.
Тикси не произнесла ни слова, и Лутвей поспешил ей на выручку.
— Она считает, что вы вовсе не такой, — сказал он.
— Луду! — с мольбой воскликнула девушка.
— А какой же? — поинтересовался писатель.
— Никто этого не знает, даже сама Тикси, — ответил Лутвей.
Взгляды трех человек на мгновение скрестились и, казалось, высекли искру, — это было необычайно и странно, такого еще с ними не случалось.
Но у них не было времени вникнуть в суть этого мгновения, потому что студенты с новым пылом принялись обсуждать труды Мерихейна. Довольно многое из того, что писатель услышал, могло бы задеть его самолюбие, если бы говорилось кем-нибудь другим, а не подвыпившими студентами. Несмотря на разницу суждений, в конце концов спорщики все же пришли к общему мнению: Мерихейн стоит того, чтобы его качать. И это было единственное высказывание, которому Мерихейн серьезно воспротивился, но ему все же пришлось согласиться с тем, что критики всегда правы. В результате его подхватили на руки и начали подбрасывать вверх, затем сделали передышку, пошумели, попели и принялись качать еще раз. Писатель подчинился своей участи, и критики играли им, как мячом.
Вскоре сочли нужным качать и Кулно — в ознаменование его выходки на собрании, Кулно, в свою очередь, предложил проделать то же самое с Лутвеем — ведь это Лутвей подал великолепную идею раскурить трубку мира. Тут кто-то заявил, что раз уж на то пошло, надо качать всех подряд, по крайней мере, никому не будет обидно.
Королеву вечера оставили на самый конец. Несмотря на ее сопротивление, Мерихейн взял ее величество на руки, поднялся на стул и через головы молодых людей опустил на их сомкнутые руки.