Оттенки
Шрифт:
Пламя, опалившее сердце Тикси, в предчувствии конца разгорается все ярче и разжигает начавшие было затухать угли в горниле любви молодого человека.
Кажется, будто Тикси и Лутвей еще не скоро осушат до дна кубок своей страсти, будто солнце их любви еще не достигло зенита, будто еще не полна мера их чувства.
И все же Лутвей время от времени заговаривает о Хелене, вспоминает о ней, словно бы вовсе не подозревая о том, какую боль причиняет Тикси имя соперницы; но на самом деле он именно поэтому и произносит имя Хелене, — его так и подмывает плеснуть
Девушка не жалуется, не произносит упреков. Лишь все самозабвеннее приникает она, подавляя рыдания, к молодому человеку, и они отдаются друг другу с такой пылкостью, словно сама природа предопределила им навечно быть вместе. Однако, догадываясь о горькой обиде, затаившейся в груди Тикси, Лутвей начинает чувствовать, как боль, которую он причинил девушке, все острее задевает его самого, становится его собственной болью.
Тикси не ревнива, ведь ревность всегда предполагает в сопернице некое равенство достоинств. А что такое Тикси по сравнению с Хелене, которая щеголяет в шелковых чулках, носит шелковые нижние юбки и может покупать себе дорогие шляпки — сколько душе угодно? Что такое Тикси со своей крохотной каморкой на окраине города по сравнению с Хелене, которая живет в огромном родительском доме, в квартире из нескольких комнат, заставленных дорогой мебелью? Лутвей называет Хелене барышней, а Тикси для него просто девушка, приглянувшаяся девушка, и ничего больше.
И все-таки у Тикси мало-помалу появляется странное чувство, — будто не только она цепляется за молодого человека, но и он, в свою очередь, день ото дня все сильнее привязывается к ней, прирастает все крепче, все нерасторжимее.
О-о, любовь не только слово, и игра в любовь зачастую оборачивается местью себе самому.
Тикси радуется этой перемене в Лутвее, на сердце у девушки становится легче: она сама не знает почему, но ей начинает казаться, будто впереди ее ждет что-то новое, неожиданное. Язычок Тикси щебечет, на губах чаще появляется улыбка, теперь даже имя соперницы уже не вызывает в груди девушки острой боли.
Однажды, когда Лутвей опять вспомнил Хелене, Тикси спросила:
— Неужели она до сих пор не оставила тебя в покое?
— И никогда не оставит. Женщины — сумасшедший народ.
— Может быть, она и вправду любит тебя?
— Разумеется. Потому-то она и готова заковать меня в железные цепи.
— Но ведь она знает, что ты со мною.
— Ну и что же, от этого я кажусь ей еще привлекательнее. Меня она не обвиняет ни в чем, только — тебя.
— Этакую…
— Да, этакую… Но знаешь, ты вовсе не такая.
— Ты думаешь?
— Иной раз думаю.
— Иной раз… Наверное, в те минуты, когда я штопаю твои носки или чиню белье.
— Возможно. Ты в это время очень похожа на жену. Только ребенка не хватает.
— Ребенка я могу завести, вот и стану совсем похожей.
— Не болтай глупостей.
— То есть как?
— Что ты будешь с ребенком делать?
— Назову его Людвигом. Отец — Лутвей, сын — Людвиг.
—
— Но все ж таки женой.
— Это конечно.
— Ты думаешь, если у меня будет ребенок, так я не выйду замуж?
— Кому нужна девица с ребенком?
— А вдруг кому-нибудь понадобится. У тебя есть про запас Хелене, может, у меня тоже кое-кто имеется, каждый приберегает себе что-то на всякий случай.
— Тот слесарь, что ли?
— Не все ли равно, хотя бы и он. Разве он не может заменить ребенку отца.
— Оставим это, я не хочу говорить о ребенке.
— А я хочу.
— А я не хочу, не хочу.
— Почему?
Лутвей не ответил, на том разговор и прекратился.
Однако разговор этот словно бы открыл им глаза, ведь у них вправду может появиться ребенок, пусть случайно, пусть против их желания, но — может, и молодые люди уже не могли избавиться от мыслей об этом. Но как это ни странно, Такси такая перспектива не особенно пугала, зато в душе молодого человека поселились сумятица и страх. Его все время так и подмывало спросить у Тикси, нет ли уже каких-нибудь намеков, не надвигается ли на него отцовство? И, подстрекаемый любопытством, Лутвей искал возможности возобновить прерванный разговор. Однако девушка каждый раз уклонялась от этого.
— Ну что ты спрашиваешь о женских делах, — отвечала она.
И при этом как-то странно улыбалась.
Не помогли ни ласки, ни угрозы, ни уговоры, — Тикси по-прежнему не отвечала на расспросы Лутвея, скрывая за своей улыбкой какую-то тайную мысль. Лутвей впервые почувствовал, что установившееся равновесие в их взаимоотношениях нарушено и девушка, того и гляди, окажется вне границ власти молодого человека. Вероятно, Тикси догадывалась о чувствах Лутвея, и, когда она отдавалась ему, в ее ласках появилось нечто новое — то ли материнская нежность, то ли грустная жалостливость.
Долго не заговаривали они друг с другом об этой перемене, но в конце концов молодой человек не выдержал. Однажды, когда они прогуливались по заснеженному полю, сверкавшему под лучами февральского солнца, Лутвей тихо сказал:
— Тикси, ты очень изменилась.
— Ты тоже, Луду.
— Я изменился из-за тебя.
— А я из-за тебя.
— Ты от меня что-то скрываешь.
— Ты тоже.
— Что именно?
— Почему ты не хочешь слышать о ребенке?
— Просто так. Сейчас нам с тобой ребенок ни к чему, чересчур хлопотно.
Они помолчали. Но каждый чувствовал, что другой не вполне искренен.
— Ну, а какова твоя тайна? — спросил молодой человек.
— Не могу сказать.
— Значит, у тебя она все же есть?
— Есть.
— Давно?
— Нет, не очень.
— Стало быть, предчувствия не обманули меня, — сказал Лутвей задумчиво.
— Да, вероятно, не обманули.
— Почему же ты ничего мне не говоришь?
— Жду… я еще и сама не знаю… только догадываюсь.
Лутвей не решался расспрашивать подробнее, чтобы не услышать в ответ слишком многого. Но на душе у него кошки скребли.