Оттенки
Шрифт:
И девушку начали качать.
Тикси широко раскрытыми глазами смотрела в потолок, на лице ее было такое выражение, словно она ничего не видит и не слышит, словно она находится где-то далеко-далеко. Она лишь улыбалась, точно так же, как улыбалась перед тем Мерихейну. Когда Тикси опустили на пол и она встала на ноги, девушка словно бы очнулась от забытья.
Улучив подходящий момент, Кулно подошел к Тикси и спросил:
— О чем вы думали?
— Когда?
— Когда вас качали.
— Не знаю, ни о чем не думала.
—
— Правда?
— Это и другие заметили, не зря же все вдруг умолкли и глаза у них заблестели.
— Мне было хорошо.
— Я это понял.
— Еще немного, и я, наверное, заснула бы.
— С открытыми глазами?
— Может быть… мне казалось — я святая.
Кулно улыбнулся.
— Праведная и святая. Все мне поклоняются… Вы… все остальные… много, много людей.
— У Лутвея были такие глаза, словно он готов целовать край вашей одежды.
— А другие, а вы?
— Я смотрел на ваш рот.
— Рот?
Щеки Тикси зарделись.
— Он был еще меньше, чем всегда.
Лицо Тикси вспыхнуло еще сильнее.
— Он был похож на ротик ребенка.
Разговор Кулно и Тикси прервали, — кто-то предложил несусветную чушь: разбудить юбиляра приветственной песней, а для этого Мерихейн должен будет сначала лечь спать, на то, чтобы заснуть, ему отпускалось четверть часа.
Эта идея и самому Мерихейну понравилась. Он улегся на кровать, которая помещалась в маленьком боковом алькове под самой крышей, и ко всеобщему удивлению вскоре оттуда послышался совершенно естественный храп.
Молодые люди выстроились, в ряд и запели. Вначале тихонько, затем чуть погромче, потом совсем громко, вот уже они кричали во всю силу легких, орали во всю глотку, но Мерихейн по-прежнему спал сном праведника, — безумства молодежи и алкоголь сделали свое дело. В тот момент, когда Мерихейн ложился в постель, ему казалось, будто он не зря жил на свете, будто найдутся и сейчас и в будущем люди, которые станут вспоминать о нем, — вероятно, поэтому он сразу же и поддался навалившемуся на него, такому приятному, забытью.
Издалека-издалека до слуха Мерихейна словно бы доносилось пение хора ангелов.
Вначале молодые люди пришли в замешательство. Некоторые хотели во что бы то ни стало разбудить Мерихейна, ибо что это, черт побери, за «тянтьен» [14] , если новорожденный не просыпается! Но Лутвей напомнил всем о трубках мира, которые висели на стене буфетной, а Кулно заявил, что сон — единственное и притом истинное счастье эстонского писателя. Если человек еще способен так безмятежно храпеть, значит, над ним витают добрые духи.
14
Серенада — искаж. нем. Standchen.
12
— Что же мы станем делать? —
— Новоселье продолжается! — ответил Лутвей.
Вновь сдвигали стопки, испускали клик восторга, смеялись, пели, придумывали одну глупость за другой. Однако восстановить прежнее бесшабашное настроение гулякам так и не удалось, — им казалось, будто возле них незримо бродит мирный дух спящего. Наконец, когда один из революционно-эволюционных спорщиков утихомирился под развешенными над кроватью Лутвея трубками мира, а второй, отправившись будить товарища, странно затих рядом с ним, все вдруг превратились в сторонников покоя.
— Возлюбленная братия, у меня есть идея, — заявил Лутвей.
— Если есть, так выкладывай, — ответил ему кто-то.
— Но с условием: говорить можно только о покое, — заметил другой.
— Именно об этом я и хотел сказать.
— Тогда давай!
— Сегодня мы станем спать по-братски, все вместе.
— Идет, — откликнулся Кулно и растянулся на диване.
Стол отодвинули подальше от печки, Тикси наскоро подмела пол, и на нем гуляки расстелили свои пальто.
— А что подложить под голову? — спросили у Лутвея.
— Книги. Думаю, библиотеки Мерихейна на это хватит.
— Правильно! — закричали в ответ.
Студенты взапуски кинулись к маленькой убогой полке, каждый старался заполучить том потолще.
— Что тебе досталось? — спрашивал один другого.
— А тебе? — отвечал тот вопросом на вопрос.
Вскоре выяснилось, что у троих были «Песни сету», по тому на каждого, у одного переплетенный комплект журнала «Мааильм я мында», а у Свирепого «П» огромная Библия с деревянными обложками.
— Ты что, с ума сошел, Библию забрал! — накинулся кто-то на Свирепого «П».
— Библию нельзя! — поддержал второй.
— Нельзя, нельзя, — согласился с ними Кулно. — Библия не народная книга, а сегодня торжество народное, народный день мира, день народного горения.
Лутвей вырвал из рук Свирепого «П» Библию, поставил ее назад на полку и начал искать более подходящую книгу.
— Павловский годится? — спросил он у Кулно.
— Вполне, — ответил Кулно, — Павловский — словарь, в словаре нет ничего, кроме языка, а язык всегда был народным достоянием.
И Свирепый «П» получил словарь Павловского. Проворчав одно из своих излюбленных выражений, Свирепый «П» улегся спать. Рядом с ним устроился Таавет, он все еще улыбался, но улыбка его уже не была похожа на девичью.
— Вот где будет блаженное спанье, — сказал кто-то.
— Общественное спанье!
— Народное спанье!
— Отечественное!
— Космическое!
Рассуждая так, парни расположились на своих пальто, словно поросята на подстилке, совершенно позабыв о существовании королевы вечера. Про нее вспомнили лишь тогда, когда она направилась в прихожую с намерением одеться и уйти домой.