Овердрайв

Иннер Сергей

Частный сектор, тёмная улица с высокими заборами. Южная ночь, корчась, гибнет в надвигающейся заре. Дым тлеющих кострищ, кучи мокрого песка, автомобильные покрышки, раскрашенные под гжель. Вместо птиц летают мусорные пакеты. Группа Blur у Овчара в смартфоне. Что-то во всём этом не так, но это не наша проблема. Мы курим и шагаем по щебню туда, где нас нет.

Когда я проспался, моё тяжелейшее похмелье усугубила весть о кончине Бенуа Мандельброта.

0.

Когда ты был человеком и рассекал шоссе на мотоцикле своём, то дивился, что деревья вдоль трассы никогда не повторяются. Как они вообще могут повторяться? И как могут не повторяться? Постоянное и изменчивое – братья-близнецы, братья-весельчаки, братья Коэны, сёстры Вачовски. Корни в земле, крона – в небе. Корни тянут в себя, крона цветёт наружу. Крона – инверсия корней,

околопалиндром. Земля питает небо через корни и кроны, мы тела свои плодами наедаем, дымом трав питаем дух. Взамен дух рождает плоды ремесла, а тело – выделения разные, в небе малополезные, зато необходимые в Земле. А где вообще небо? С какой высоты оно начинается? Быть над поверхностью Земли – не значит ли быть в небе? Надо бы помнить, что мы в небе. Вырыв яму в Земле, мы в неё заливаем небо, а куча выкопанной земли часть неба вытесняет. Помнить, что мы в небе. Если мир тебе что-то должен, он только и занимается тем, что отдаёт, но если ты должен ему, то уж не поскупись. Мы в небе. Справедливость – кредо реальности. Если ты миру не должен – так дай ему что-нибудь, а он тебе вернёт с процентами больше, чем в Зверьбанке России. Поиграй с миром, брось ему мяч, брось ему кость, брось ему плоть, брось ему центральную нервную систему. Сеешь, что жнёшь, и сеешь в этот раз лучше. Сеешь, что жнёшь, и сеешь в этот раз лучше…

132. Хостел

Снова здравствуй, город-супергерой. Поздняя осень. Ни свет ни заря иду с вокзала к метро Садовая, любуясь индевеющим Петербургом, слушаю Queens of the Stone Age. Меня ждёт койкоместо в хостеле Amor fati. Снимать квартиру или даже комнату в одиночку мне не по карману.

Хостел расположен в одной из квартир жилого дома в старом фонде. Потемневшая от времени лепнина, мраморные лестницы с низкими ступенями, вытертыми столетиями шагов. Администратор Иван: очки без оправы, чёрная водолазка, заправленная в тёртые джинсы. Волосы зачёсаны назад, пряжка брючного ремня имеет форму орла – ты под прикрытием, брат.

Большая тёмная комната с десятью шкафчиками и пятью двухэтажными койками, где спят люди. Нахожу пустую койку, сую под неё сумку и, не раздеваясь, ложусь ждать, покуда все не проснутся.

Сквозь дрём улавливаю доносящийся откуда-то голос Владимира Высоцкого:

«Течёт, течёт реченька, да по песочеку,Бережок моет, бережочек моет.А молодой жульман, ой да молодой жульманНачальничка молит.Ой ты, начальничек, да над начальниками,Отпусти, отпусти на волю.Там соскучилась, а может ссучиласьНа свободе Дроля.Отпустил бы тебя на волю я,Но воровать, воровать ты будешь.Пойди напейся ты воды, воды, воды холодненькой,Про любовь забудешь.Да пил я воду, ой пил холодную,Пил, пил, пил, не напивался.А полюбил на свободе девчонку я,С нею наслаждался.Гроб несут, коня ведутНикто слезы, никто не проронит,А молодая девчоночкаЖульмана хоронит.Течёт, течёт, течёт реченька, да по песочеку,Моет, моет золотишко.А молодой жульман, молодой жульманЗаработал вышку.Течёт реченька, да по песочеку,Бережок моет, бережочек точит.А молодая да проституточка,В

речке ножки мочит»

131. Репетиция

Обустроившись в хостеле, я поехал к Карамели и Меркулову – оставил у них гитару, чтобы точно вернуться в Петербург. Карамели дома не было. Меркулов усадил меня на кухне, налил чаю и сказал:

– Офис на Ленсовета закрыли.

– Как? Почему?

– Тимур Убоев приходил.

– Кто-кто?

– Молотильня. Стажёр узнал его и вызвал охрану. Убоев охранников уложил, забрал выручку и скрылся. Топ-менеджеры решили закрыть салон – от греха подальше.

– Ребята в порядке?

– У Горбача нервный срыв, в остальном да.

– И где я теперь работаю?

– Мне нужен новый БОТ в сердце гетто.

– Гетто?

– Метро Дыбенко.

– Всё как я люблю.

– Приезжай в понедельник.

Я забрал гитару, попрощался с Меркуловым и позвонил гитаристу Коле, чтобы назначить репетицию.

– Такое дело, – сказал он, – мы с Николаем решили, что больше не играем в «Самозванцах».

– Почему?

– Мы не верим, что на наших шоу звездолёты будут разбиваться об Солнце.

– Почему?

– Потому что ты не крутой.

– Что? Вы двое вообще в курсе, что я круче самого крутого в Таганроге?

– В Таганроге – может быть. А тут у тебя даже работа стрёмная.

– Меня только что повысили!

– Тебя девушка бросила.

– Я сам ушёл!

Слышно, как Николай подсказывает:

– У тебя гитара не строит.

– Это альтернативный строй!

– Короче, мы не будем с тобой играть и точка.

– Тем хуже для вас.

Я дал отбой. «Самозванцев» поглотила Вечность.

0.

На бас-бочке твоей – знак Бесконечности. В глазах фанатов твоих Бесконечность – что-то невообразимое, иные боятся её и не доверяют ей, ибо не понимают. Но для тебя она вполне обозрима. Три руки у тебя, сад в рубиновых лучах, время-пространство видишь целиком, знаешь, где звучать песням эпохи Вудстока, где уместна дискотека 80-х, а где сверхтяжёлый электроплазменный рок, где Борис Гребенщиков, а где Боб Дилан. Ты суперзвезда не по праву рождения, но по праву бытия вне жизни и смерти, в их основе. Молодые рокеры жаждут уподобиться тебе и поют всё об одном, хоть и каждый по-своему, каждый для тех, с кем он рядом. Пусть динамики стоят вдоль береговых линий всех континентов, пусть в Луне будет гигантский сабвуфер, пусть мы сами звучим Песнью твоей. Приведём же спинки кресел в вертикальное положение, братья и сестры, и да застегнуты будут наши ремни. Шоу начинается. Шоу должно продолжаться.

130. Говорят

В хостеле Amor fati три больших комнаты. В одной живут восемь женщин, в другой – восемь женщин и мужчин, в третьей – десять мужчин, в числе которых я и остался зимовать. На всех одна кухня и два туалета – один совмещён с душем.

В хостеле живут курсанты Суворовского училища. Говорят, среди них есть геи. Живёт бывший инженер подводной лодки, мастер на все руки и ревнитель тонкого мира Геннадий. Говорят, он шизофреник. Узбечка Азиза, чьё имя – палиндром. Говорят, она причастна к регулярным исчезновениям продуктов. Крановщик-матерщинник Роман. Говорят, он бьёт женщин и детей. Художница Катя из Нижнего Новгорода – питается в основном разведёнными в кипятке бульонными кубиками, содержит двух улиток. Говорят, она наркоманка. Киберготесса Алиса, чёрная жемчужина, будоражащая нам коллективное бессознательное мини-юбками и драными чулками. Говорят, она та ещё шлюха. Русский богатырь Никита – профи внутренней отделки, начинающий риэлтор. Говорят, по ночам он подходит на улицах к прохожим и очень вежливо просит у них пятьсот рублей, а они не могут отказать. Старейший в мире курьер Степаныч. Говорят, когда-то он служил адмиралом и пропил крейсер. Молодой театральный режиссёр из Хабаровска Миша – это он пел голосом Высоцкого. Про Мишу не говорят – его все любят.

Что говорят про меня в этом реалити-шоу, мне неизвестно, как, полагаю, и остальным про них. Да и кто именно говорит – непонятно. Берега звенят, а что за утка крякнула – поди разберись.

129. Гетто

Первый раз у метро Дыбенко. Поёт Леонард Коэн. Большой перекрёсток, люди переходят дорогу на зелёный свет. На зебру выворачивает мышино-серый Zentaur и едет прямо через толпу. Люди отпрыгивают в стороны, но, видимо, недостаточно быстро – кавказец за рулём выглядит очень недовольным. Выезжая на тротуар, он упирается бампером сзади в ноги какого-то парня, тот валится задницей на капот, стучит по нему руками. Орёт клаксон. С десяти метров картину наблюдает полицейский, спокойно при этом общаясь по белому Адаму. Толерантность зашкаливает.