Овертайм
Шрифт:
– Я уже четыре месяца дарю тебе свое тело. И терпение. Силы. Время. И нервы. Тебе что, этого мало?!
Рид поднимается с постели и вскидывает руки ладонями вверх. Мои крики по какой-то неведомой мне причине доставляют ему удовольствие, как иначе объяснить эту его глупую улыбку, я не знаю. Он совершенно обнажен, и мне приходится отвести взгляд, чтобы не пялиться на его фантастическое тело. Хотя это никак не помогает. Я и с закрытыми глазами запросто могу представить все эти идеальные кубики на его скульптурном прессе, v-образные мышцы, по
Господи боже, ну как так вышло, что самый сексуальный мужик на всем белом свете находится сейчас со мной в одной комнате, а мне нельзя наброситься на него?
А так хочется.
Из-за бушующих гормонов.
Но он об этом пока не знает. И если продолжит в том же духе, то и не узнает, потому что я его придушу.
– Шевелись! Это же ты затеял всю эту чертовщину с Маврикием!
Да, мы летим на Маврикий. В утро Рождества! Ну кто в здравом уме решит провести рождественское утро в самолете?
Никто. Кроме двух умалишенных, которых вы видите перед собой.
В свою защиту скажу – на что только не пойдешь ради этого обворожительного красавчика. А Риду, видимо, шайба в голову прилетела. И не раз.
– Эбби, это единственная свободная неделя в ближайшие месяцы, – оправдывает свою глупость Рид, натягивая спортивные штаны, которыми я в него кинула. – Ты же сама хотела, чтобы мы устроили медовый месяц.
Зря он это сказал.
– Ах, значит, это я хотела? А тебе, мать твою, наплевать на этот медовый месяц, получается?
С его губ наконец-таки пропадает эта гребаная сексуальная улыбочка, и Рид начинает хмуриться.
– Мне вообще плевать на этот чертов Маврикий с его песчаным пляжем! Как-нибудь переживу, если не увижу ипподром Марсово поле! – кричу я, размахивая руками, даже не дав ему ответить. – Не такой уж я и любитель скачек! А цитадель Порт-Луи мне не сдалась и подавно. Ну что я там не видела? Цветные земли Шамарель в виде красочных дюн? Да кому они нужны!
Ну какого черта Рид все это затеял?
Бесит.
И вообще бесит, что мы живем в Лос-Анджелесе.
– Я хочу снежное Рождество! – продолжаю орать. – Хочу кататься с ледяных горок на заднице, валяться в сугробах, лепить снеговиков и ловить ртом снежинки!
Хочется плакать.
Лечь, свернуться калачиком и рыдать.
– Хорошо, давай полетим куда-нибудь, где есть снег, – тихо произносит Рид. – Или можем вообще никуда не лететь и просто остаться дома. Малышка, почему ты раньше не сказала мне об этом?
Он подходит ко мне ближе, и я вижу тревогу в его красивых голубых глазах. Каждый раз, когда смотрю в эти глаза, тону. Тону в бесконечном и необъятном океане безмятежного счастья.
– Эбби, что происходит? – Рид обхватывает ладонями мое лицо, нежно поглаживая подушечками пальцев.
От его прикосновения по всему телу проносятся мурашки. Начинаю задыхаться от любви, от ощущения защищенности,
Я хотела рассказать ему о беременности, когда мы окажемся в нашем номере для молодоженов на берегу Индийского океана. Чтобы ему некуда было от меня бежать. Но теперь я все испортила.
Ну какого черта я так волнуюсь?
Господи боже, мы ведь обсуждали детей, и он наверняка обрадуется этому, да?
Какая же я глупая, Иисусе!
Я ведь люблю его.
Хотелось бы сказать, что до Луны и обратно, но это ведь расстояние всего в семьсот пятьдесят тысяч километров, а моя любовь, если уж измерять ее космическими мерками, приблизительно равна протяженности Млечного Пути.
И Рид ведь полюбит нашего малыша так же, как меня, да?
– Я беременна, – шепчу я.
Рид сводит брови к переносице и переспрашивает:
– Беременна?
Киваю.
– Беременна.
– Беременна! – кричит Рид, улыбаясь так широко, что я начинаю переживать за его лицевые мышцы, а затем он начинает покрывать мое лицо быстрыми поцелуями. – У нас будет ребенок?
Закатываю глаза. Наш диалог определенно похож на разговор двух умалишенных.
– Нет, я рожу волшебного птеродактиля и с его помощью телепортируюсь во времена юрского периода.
– Даже не мечтай, Эбби. Ты застряла со мной навечно. – Рид смеется, а затем подхватывает меня на руки и начинает кружить, пока мы оба не падаем на кровать.
Он нависает надо мной и убирает с моего лица прядь волос, не прекращая при этом улыбаться.
– Милый, из-за твоего хоккея мы тратим миллионы на лечение зубов, – начинаю я. – Если ты сейчас же не прекратишь так широко улыбаться, то у тебя заклинит челюсть, и нам придется продать дом.
– Значит, продадим, – просто отвечает Рид, а затем все-таки перестает улыбаться, но только ради того, чтобы коснуться своими соблазнительными губами моих.
Рид целует меня мягко, нежно, с трепетом, словно я драгоценный артефакт, редкое полотно, хрупкое сокровище, которое нужно оберегать. По моим щекам начинают струиться слезы, и я мысленно их проклинаю. Гребаные гормоны!
– Давай не полетим на Маврикий? – спрашивает он, не прекращая покрывать мое лицо поцелуями, смахивая губами слезинки. – В первом триместре лучше не летать.
– Как скажете, доктор О’Хара. Еще какие-то рекомендации будут?
– Да. Вам потребуются несколько периодов секса.
– Несколько? – теперь и я улыбаюсь.
– Ага, – довольно отвечает он, снимая с меня одежду.
– А что насчет овертайма?
– О, обязательно. Теперь я очень люблю овертаймы, малышка!
Я смеюсь, но мне быстро становится не до смеха. Едва Рид одним слитным движением оказывается во мне, я забываю обо всем вокруг, кроме него и этого момента. Момента, когда я рассказала ему, что нас вот-вот станет трое.