Озорство
Шрифт:
— Va te faire foutre [10] , — произнес гаитянин.
В этот момент через проход в барьере в помещение вошли Мейер и Хейз.
— Вы говорите по-французски? — спросил их Браун.
— Oui [11] , — ответил Хейз.
— Поговори с этим парнем. Ладно?
— Я уже исчерпал свой словарный запас, — разочаровал его Хейз.
— А ты?
— По-французски говорит моя жена, — сообщил Мейер.
— Никто не желает мне помочь.
10
Пошел
11
Да (фр.).
Мейер подошел к телефону, набрал номер Отдела розыска без вести пропавших и попросил пригласить к аппарату Гастингса, детектива, с которым он разговаривал утром. За его спиной Карелла расспрашивал гаитянина по-итальянски, Хейз — по-испански, а Браун упрашивал сержанта отряда патрульных поискать среди его подчиненных человека, говорящего по-французски.
— Гастингс, — услышал наконец Мейер голос из трубки.
— Это Мейер из 87-го участка. Я вам уже звонил сегодня утром. Около восьми. Помните? Спрашивал, есть ли у вас какие-нибудь данные на Джона Доу [12] , называющего себя Чарли. Это парень...
12
Джон Доу (употребляется как имя нарицательное) — истец в судебном процессе.
— В такую рань я собственное имя едва помню, — сообщил Гастингс.
— Старик примерно 75 лет от роду, помните, мы говорили о нем?
— А, так что нам о нем известно? К нам пока не поступило никаких сведений о людях но имени Чарли.
— Вы тогда еще как-то выразились насчет эпидемии.
Помните?
— Ничего не помню.
— Что вы хотели этим сказать? Насчет эпидемии?
— Понятия не имею.
— Почему вы употребили слово «эпидемия»?
— Наверное, потому, что это уже стало эпидемическим явлением. Иногда мне кажется, что все жители нашего проклятого города постепенно исчезнут с лица земли.
— Когда я вам сказал, что этому парню Чарли приблизительно 75 лет, вы взорвались: «Что за чертова эпидемия!»
Вспоминаете?
— Смутно.
— Почему вы так сказали? У вас есть другой 75-летний Джон Доу?
— Да, да, вспомнил наконец.
— Другого Джона Доу?
— Некую Джейн Доу.
— А это кто такая?
— Патрульные из 86-го нашли эту старушку в зале ожидания железнодорожной станции «Уитком-Авеню» и отвезли ее в Неотложку. Врач из этой больницы спрашивал у меня, есть ли у нас какие-нибудь сведения о ней.
— Когда это было?
— Кажется, рано утром в четверг. Все начинают утро с телефонных звонков. С чего бы это? Я только начал пить кофе, а тут телефон зазвонил как бешеный.
— Значит, в четверг на помойку выбросили старушку, а сегодня — беднягу Чарли. Так вот что вы имели в виду, говоря об эпидемии?
— Вышвыривание стариков на помойку. Да. А без вести пропавшие — это наша постоянная эпидемия. Ей конца-края не будет.
— Не помните, с кем вы разговаривали в Неотложке?
— Вы мне голову прогрызли. Хватит об этом, — отрезал Гастингс.
Этим утром в одиннадцать пятнадцать в приемном покое Старой Неотложки было только три пациента. Беременная женщина,
Там в палате лежала старушка, которую два дня назад привезли в Неотложку. Старший дежурный врач намеревался отправиться в Мэн завтра днем в четыре часа. Задолго до того, как в больницу хлынет многократно увеличивающийся в конце рабочей недели поток искромсанных и кровоточащих тел пострадавших. А тут еще подвернулся детектив, который ни с того ни с сего заинтересовался старушенцией и, возможно, поможет установить ее личность. Черт бы ее побрал.
— Она все время вспоминает какую-то Полли, — сказал старший дежурный врач. — Но, по ее словам, дочерей у нее нет. Отсюда мы сделали вывод, что Полли — наверное, сиделка. Со старухиной одежды спороты все метки. По ним можно было бы найти частную лечебницу или богадельню, где она жила. Вы меня понимаете?
— Да, — ответил Мейер.
Но если она была в частной лечебнице, почему тамошняя администрация не заявила об этом в полицию?
— У нее ко всему еще и диабет. Тот, кто подкинул ее нам, возможно, не знал об этом. А, может быть, ему было на это наплевать.
— Откуда вы это взяли?
— Ее не снабдили никакими лекарствами. Карманы абсолютно пустые. Даже сумочки у нее не было.
— Во что она была одета? — поинтересовался Мейер.
— Ночная сорочка, комнатные тапочки, трусики, полотенце и платье.
— И с тапочек спороты метки?
— Да.
— Иногда они забывают это сделать.
— На этот раз не забыли. Мы пришли.
Дежурный врач вошел в палату так, как это обычно делают врачи. Без стука, даже не спросил «разрешите войти?».
Больной в это время мог сидеть на унитазе или ковырять в носу — без разницы. Стыдливость и свои привычки он должен оставить за порогом больницы.
Женщина, не помнящая родства, сидела на стуле возле кровати и смотрела по телевизору какую-то дребедень. Сериал для пенсионеров — так это, кажется, называется. Все в нашей стране имеет деликатное название. А Мейер все никак не мог придумать деликатный синоним слову «лысый». Эта старушка не была лысой. У нее на голове росла масса волос.
Совершенно седых. Поглощенная теледейством, она даже не обернулась.
— Прошу прощения, — произнес врач. Но вовсе не для того, чтобы извиниться за неожиданное вторжение. Он просто хотел привлечь к себе ее внимание. Его слова не произвели желаемого эффекта. Тогда он взял блок дистанционного управления и выключил изображение. Старуха повернулась и сердито посмотрела на него. Видно, хотела протестовать, но передумала, и с тяжелым вздохом снова уселась на стуле.
В ее глазах Мейер увидел безнадежную покорность старого человека, привыкшего к бесцеремонности и помыканию.