Пациентка
Шрифт:
– Кошка нарушила чье-то личное пространство? Узнала то, что ей не подобает?
– А почему?
«Господи, опять! Ненавижу эти вопросы! Они меня выставляют полной дурой. Ответы же очевидны. Не влезай, убьет! А кошка влезла».
– Ты говоришь о следствии. У действия всегда есть следствие. И есть причина. Я тебя спрашиваю, по-че-му?
То есть почему в принципе кошка полезла куда-то? Что такое это любопытство, которое двигало ею?
– А! – Ее осенило. – Кошка интересуется новым! Она хочет познавать мир!
– Допустим. Но тяга к познанию не есть любопытство. Чувствуешь разницу?
Она ушла домой и продолжила думать над незатейливой фразой. По какой-то причине кошка интересовалась чужой
– В общем, так. – На следующее занятие она пришла с подготовленным ответом. Привычным учительским жестом поправила юбку. – Варианта два. Первое. Кошка слишком заинтересована во внешних обстоятельствах и тем самым она теряет полноту своей жизни, ведь ее разум находится не в настоящем моменте, а где-то. А человек, то есть кошка, там, где его мысли. Поэтому в этот момент кошка, можно сказать, не живет, ведь там, где она есть, ее как таковой нет. То есть в каждый миг, когда мы глубоко погружаемся в чью-то жизнь, мы «умираем» для своей собственной. В общем, тут смерть, скорее, метафорическая.
Второе. Кошка попыталась узнать что-то, что выше ее понимания, но у нее не хватило ресурса, чтобы это воспринять и ее разорвало изнутри. Накопленная ею энергия не перешла в новое качество, но ее было так много, что в старом теле она уже не могла быть в покое. И произошел взрыв. Кошка, так сказать, сдохла. – Она подняла плечи и развела руками. Мол, что поделать, c’est la vie.
Геннадий утрированно похлопал ей и подмигнул. Василий Иванович ничего не сказал. Он вообще редко хвалил ее или говорил: да, правильно. Скорее, его взгляд выражал спокойный интерес к ее процессу мышления. «Люди стереотипны, – часто повторял он. – Они не умеют думать. Максимум, на что они способны – это собрать из кирпичиков А, Б и В башню АБВ, но у них никогда не получится что-то новое, например, Ю! Потому что они не могут даже представить себе этого, не могут мыслить масштабно. Так что учитесь думать, друзья мои. Душа обязана трудиться, и день, и ночь, и день, и ночь». 16
16
Николай Заболоцкий, «Не позволяй душе лениться», 1958
Мария медленно спустилась по ступенькам. Августовский вечер померк, словно тьма, окутавшая ее душу, вылилась наружу. Как же она теперь? Какой тусклой показалась жизнь. Сейчас начнется серая рутина школьных будней, в которых не будет самого главного наполнителя. Проходя по школьному двору мимо достопамятных, ныне весело краснеющих кустов барбариса, она тихо застонала. Надо идти на педсовет. И она шла. Уныло, как на казнь.
Как жить? «Тот, кто видел Свет на пути, никогда его не забудет», – говорил Василий Иванович. Хотя теперь она сомневалась, что это было его настоящее имя. «Я странник, – сказал он однажды. – Моя свобода – быть там, где я хочу и жить так, как хочу». Его «хочу», впрочем, разительно отличалось от желаний обывателей. Оно диктовалось высшей волей, было нелогичным и не имеющим (по крайней мере, для Марии) явной цели. «Ты просто пока не видишь взаимосвязей, – успокаивал он ее. – Ничего. Ты увидишь. Просто живи и будь верна той истине, которая тебе открывается». Да, как-то надо продолжать жить без опоры на Учителя.
Мария Михайловна, восьмидесятитрехлетняя старушка, сидела на скамейке около частной психиатрической клиники и смотрела на себя из прошлого. Вспоминала. Когда ей было уже сорок три, то есть в 1980-м году, через восемь лет после этих событий, произошла неожиданная встреча
Геннадий рассказал удивительные вещи. Оказалось, что он несколько лет разыскивал Василия Ивановича, ездил по разным монастырям и ашрамам, просясь поваром в группу геологов или этнографов. Он был у староверов, был в Бурятии у лам, был на Алтае у шаманов.
Мария сидела на скамейке на тенистой аллее парка и изумленно всплескивала руками.
– Надо же, в Бурятии! И что, все работало? Церкви и ашрамы? Дацаны? И службы велись?
Геннадий кивнул. И продолжил.
Все духовные учителя лишь молча улыбались в ответ на его расспросы, пока, лет через пять после начала поисков, в одном из буддийских дацанов у него не состоялась примечательная беседа с настоятелем.
– Я уже потерял надежду, как вдруг…
По какой-то невидимой Геннадию причине настоятель сам подошел к юноше, сгорбленно сидевшему перед изображением Белой Тары.
Когда на вопрос: «Зачем вы здесь?» Геннадий, поколебавшись, назвал заветное имя наставника, монах сказал: «Разве вы уже познали все то, чему вас учили? Зачем вы ищете своего Учителя? Разве не понимаете, что если бы он хотел с вами связаться, он сам бы вас давно нашел? Но у него свои задачи, у вас свои!»
– Я даже похолодел, – признался Гена. – Я понял, что он прав. Мой поиск был продиктован мальчишеской привязанностью, а значит, шел от эго.
Он сложил руки лодочкой перед грудью, как делал Василий Иванович, и поклонился настоятелю. Встреча эта принесла если не мир в его душу, то успокоение.
Он узнал многие фантастические подробности о своем Учителе, который, как оказалось, был хорошо известен среди Посвященных разных религиозных традиций. Пожилой настоятель-буддист, со светлым тихим взглядом, был тоже одним из его учеников. Он рассказал Геннадию о «Большом отшельничестве», в котором пребывал их наставник. В отличие от «Малого отшельничества», которое предполагало уединение в горах, вдали от людей, и погружение в духовную практику, Большое отшельничество было испытанием еще более серьезного уровня. Последним испытанием. Духовный путник возвращался в мир, неся ему свои знания. При этом он должен был пройти сквозь этот мир невидимкой, открывшись только тем, с кем был связан давнишними кармическими узами.
Мария слушала Гену и вспоминала их совместные посиделки в маленькой комнате. Они теперь оба понимали, что наставник неукоснительно соблюдал два важнейших духовных закона – передавать знания только тем, кто готов и искренне жаждет их и не «метать бисер перед свиньями», не допускать до сокровенных вещей праздно любопытствующих, дабы уберечь их от преждевременной встречи с новым миром. «Знание должно быть возвещено, знание должно быть сокрыто», – нередко повторял он, когда они пили чай вместе в его «дворницкой». Геннадий понял, почему Василий Иванович, обладая глубочайшими познаниями и возможностями, не использовал их, предпочитая работу сторожа, которая давала ему… свободу. Он оставался монахом, будучи в миру. «В мире, но не от мира сего».
– Удивительный человек! – В заключение Гена долгим светлым взглядом посмотрел на Марию. Она кивнула.
– Мы не брошены. Я это теперь чувствую! Мне кажется, за нами наблюдают те, кто видит больше нас. – Геннадий сиял. «Каким же он стал красавцем, – пронеслось в голове у Марии. – Нескладный утенок преобразился».
Настоятель дацана объяснил молодому искателю, что на духовном Пути все взаимосвязаны и неважно, находишься ли ты рядом со своим наставником физически, или нет – на потаенном внутреннем уровне вы едины.