Падение Света
Шрифт:
* * *
Ренарр следила, как шлюхи бродят внизу меж трупов, как дети бегают туда и сюда, тоненько крича, когда находят ценный браслет, кольцо, мешочек с монетами или полированными речными камешками. Свет угасал, короткий день торопился к концу.
Она продрогла до костей, но не готова была думать о смельчаках, что придут к ней ночью. Нет, вообразить нельзя такое извращение. Они будут иными на вкус — она уверена — но не в поцелуях. Более глубокая перемена, нечто впитываемое с потом страсти. Вкус, который она примет при
Она заметила девчонку, которая начала день убийств. Та шагала в свите прихвостней, словно королева среди мертвецов.
Ренарр смотрела на нее, не моргнув глазом.
* * *
Ты можешь найти некую справедливость в судьбе Урусандера, хотя уверяю — восхождение к званию Отца Света сделало справедливость насмешкой. И да, прости меня, дай старому слепцу на миг — другой перевести дыхание. Сказке еще длиться долго. Позволь поразмышлять над понятием справедливых последствий, ведь они лежат пред нами, словно тропа из камней поперек потока истории.
Не сомневаюсь, что Урусандер не отличался о тебя или меня, точнее, от любого мыслящего создания. Но сам я не буду произносить общих суждений. Взгляд поэта на правосудие таинственен, и не нам обсуждать эти правила. Несколько ловких движений пальцами — и мы связаны тайным родством, мудрые чужаки. Так что надеюсь: ты тоже промолчишь, когда я говорю о типичности Урусандера.
Говоря просто, он видел в справедливости нечто чистое; надеялся из ревущей реки прогресса, что тянет нас за собой, в любой миг зачерпнуть рукой и поднять к небесам лужицу чистой воды — пусть сверкает в чаше ладони.
Мы смотрим в тот поток и видим ил речных разливов, порванные берега и острова мусорных наносов, на коих столпились дрожащие беженцы. Украсть ладонь воды означает посмотреть в мутный непроницаемый мир, микрокосм неясных истин истории. И, сражаясь с тоской и отчаянием при виде сомнительного трофея, мы едва ли можем назвать его созерцание добродетелью.
Добродетель. Наверняка изо всех слов это должно относиться к лорду Урусандеру из рода Вета. Чистая справедливость в руке действительно может стать ценной добродетелью. Итак, Урусандер был мужем, жаждущим очистить воды истории ситом сурового суда. Корить ли его за столь благородное желание?
Есть старая пословица, вечный трюизм, и произнося ее, мы подтверждаем ее. Правосудие слепо, говорим мы. То есть его правила отвергают видимые привилегии богатства и знатности. Похвально, похвально. Именно на справедливом суде мы строим здание цивилизации достойной, правой и честной. Даже дети стыдятся того, что считают неправедным. Если не получают большой личной выгоды. В миг понимания чужая неправедность также поучает, ибо дитя в первый, но не в последний раз ведет внутреннюю войну между самолюбивым желанием и общим благом. Между несправедливостью, столь глубоко сокрытой в душе, и справедливостью, что внезапно предстает перед
При удаче чужой опыт поможет ребенку достичь смирения, что мы назовем честностью. Но не ошибись: это достижение насильственное. Маленькие руки вывернуты, никому нет дела до бессильной ярости ребенка. Так в детстве мы учим уроки силы и слабости, и насилие творится во имя справедливости. Мы зовем это взрослением.
Отец Свет. Что за смелый титул. Предок Тисте Лиосан, наблюдающий за детьми из чистого и вольного света. Из места чистоты, значит, вечно запретного для тьмы. Отец, ведущий нас в историю. Бог праведников.
Разумеется, он восторгался Форулканами, кроме тех немногих сотен, что полегли от его острого клинка. Ведь их поклонение правосудию было абсолютным, благим в своей чистоте. Столь же совершенным, шепчет поэт, как темнота в глазах слепца. Но ведь мы, поэты, страдаем от несовершенств, не так ли? В нас видят, замечая раздвоенность и нерешительность, существ слабых духом. Боже спаси царство, управляемое поэтом!
Что? Нет, я не слышал о короле Теоле Единственном. Снова начинаешь прерывать?
Итак. Чую, ты еще полируешь оружие своего восхищения Сыном Тьмы. Неужели не дано мне изгнать романтизм из твоих воззрений? Мне колотить тебя по голове его пороками, его ошибочными суждениями, его упрямством?
Ты жаждешь историй. Не дано терпения старцу, желающему успеть поставить точку.
Кедаспела нарисовал своего бога, в самом конце. Ты знал? Нарисовал бога к жизни и затем, устрашенный давно ожиданным совершенством своего таланта, убил его и себя.
И что мы можем умозаключить?
Ладно. Мы видели, как Кедаспела обрел обещание покоя, даровал себе своими руками в миг невыносимого горя. Провидец первым слепнет, когда цивилизация клонится к упадку. Оставим его. Он уже не важен. Оставим его в комнатке Цитадели бормотать в безумии. Его работа сделана. Нет, пора вывести на подмостки другого художника. Другую жертву, необходимую для возвышенного самоубийства народа.
Итак, взглянем на руки скульптора…
…создающего монумент. Предоставляю тебе самому придумать ему титул, друг. Но не сейчас. Сначала выслушай историю. Позволим себе промежуток, прежде чем вступит хор, беспокойный, возглашающий недовольство.
Я первый среди нетерпеливых? Ну, это же явно несправедливое обвинение.
ДВА
Едва различимое пятно в сумраке: солнце гасло над градом Харкенасом. Двое лейтенантов из домовых клинков лорда Аномандера, Празек и Датенар, встретились на внешнем мосту и стояли, упершись локтями в парапет. Словно дети, они склонились, созерцая воды Дорсан Рил. Справа Цитадель высилась твердыней ночи, бросившей вызов дню. Слева скопище городских зданий встало над защищающей от наводнений стенкой, словно готовясь шагнуть за край.