Падение Света
Шрифт:
— Кажется, — заметил чужак, — ты здесь живешь.
— Они бы сгнили ко времени следующего моего возвращения. Только кости. С ними, — добавил Глиф, — было бы легко жить.
— У меня на такое не хватило бы смелости.
— Ты солдат Легиона?
Мужчина глянул на клинок. — Убил одного. Зарубил. Он был в отряде Скары Бандариса — из тех, что дезертировали с капитаном. Я какое-то время шел с ними. А потом убил, и за убийство Скара Бандарис изгнал меня из отряда.
— Почему же не казнил?
— Когда он понял мою
— Тот, кого ты убил… что он сделал? Твое лицо искажено. В рубцах, изуродованное. Он это сделал?
— Нет. У меня давно такое лицо. Гм, всегда такое было. Нет… — Он помедлил и пожал плечами: — Говорил злые слова. Резал меня словами снова и снова. Даже остальные меня жалели. Что ж, его не любили, так что никто не пожалел о смерти. Кроме меня. Его слова были злыми, но правдивыми.
— Вижу по глазам, — сказал Глиф, — ты мечтаешь о моей стреле.
— Да, — прошептал чужак.
Сняв стрелу с лука, Глиф отпустил тетиву. — Я охотился на солдат Легиона, — сказал он, дела шаг вперед.
— Есть причины, — кивнул чужак.
— Да. У всех есть. У тебя твои, у меня мои. Причины держат твой меч. Причины направляют мои стрелы. Заставляют души покидать тела, а тела гнить на земле. — Он потер тряпку, скрывавшую нижнюю часть лица. — Они — маски, что мы бросаем позади.
Мужчина вздрогнул как ударенный, и отвернулся. — Я не ношу маски, — сказал он.
— Будешь убивать еще солдат?
— Немногих, — ответил мужчина, подбирая перевязь и цепляя меч. — У меня список.
— Список и достойные причины.
Он искоса глянул на Глифа. — Да.
— Меня зовут Глиф.
— Нарад.
— Есть еда, взял у солдат. Я поделюсь с тобой за доброту, с которой ты зарыл мою семью. А потом расскажу сказку.
— Сказку?
— Когда закончу сказку, тебе решать.
— Что решать, Глиф?
— Будешь ли охотиться со мной.
Нарад заколебался. — Я не особо дружелюбен.
Пошевелив плечами, Глиф пошел к костру. Увидел, что Нарад взял для могильника камни, составлявшие круг очага. И начал собирать другие, поменьше, чтобы защитить пламя от ветра.
— Народ, что рыбачил в озере, — сказал он, вытаскивая огниво и мешочек с сухим трутом.
— Это история о них?
— Не о них. О Последней Рыбе. Ее история. Но начинается она с народа озерных рыбаков.
Нарад снова положил меч. — Мало дерева осталось.
— Мне хватит. Прошу, сядь.
— Последняя Рыба, значит? Думаю, история будет грустная.
— Нет, злая. — Глиф поднял голову и встретился со взором перекошенных глаз Нарада. — Я Последняя Рыба. Пришел с берега. Сказка, которую я расскажу, пойдет далеко. Я не вижу конца. Но я — Последняя Рыба.
— Значит, ты далеко от дома.
Глиф оглянулся на семейную стоянку и пепел, в котором недавно лежали кости. Посмотрел на толчею кустарников и
Нарад крякнул. — Еще не слышал говорящей рыбы.
— А если бы слышал, — спросил Глиф, не отрывая он него глаз, — что бы она могла сказать?
Убийца замолк на миг, отводя глаза от глаз Глифа, и пошевелился, ровнее укладывая меч в ножнах. — Думаю… она сказала бы… Пусть вершится правосудие.
— Друг, этой ночью мы здесь, я и ты. Мы встретились взглядами.
Борьба, вызванная словами Глифа, еще сильнее исказила лицо Нарада. Но он все же поднял глаза, и так были выкованы узы дружбы меж двумя мужчинами. А Глиф понял нечто новое.
«Каждый из нас приходит на берег. В свое время, в свое место.
Кончив одну жизнь, мы должны начать другую.
Каждый из нас придет на берег».
ЧЕТЫРЕ
«Приведите ко мне всех и каждое дитя».
Заявление столь благожелательное… но в разуме ассасина трясов Кепло Дрима оно еще сочилось, будто кровь из небольшой, но глубокой раны, будто вода из-под тяжелой пробки — не вполне ритмично, словно это протекает бассейн нечестивых, непозволительных мыслей. Есть места, допускающие разгул воображения, и если бы эти места можно было закрыть решеткой и поставить стражу с оружием наголо — он сам встал бы, прогоняя любого прохожего. А если кто станет настаивать и пробираться ближе — убивал бы без малейших колебаний.
Но тонкие, смоченные словами губы старца тревожили память лейтенанта. Он предпочел бы поцеловать губы мертвеца, нежели снова увидеть, как Его Милость Скеленал бормочет свой призыв в угрюмой, полной теней комнате, пока зима крадется из-под двери и лезет в окна, покрывая полы и стены серым от грязи инеем. Дыхание видно в морозном воздухе, словно дым, руки старика трясутся, сжав подлокотники кресла, алчный блеск в глубинах запавших глаз не достоин храма, места, называемого святым, царства достоинства и чести.
«Приведите ко мне всех и каждое дитя».
Он мог бы вспомнить, что старики бессильны во многих смыслах. Руки и ноги слабы, сердце подводит, умы хромают или погружаются в горькие потоки, которые они считают своими мыслями. При всем при этом они умеют ревностно пропалывать и удобрять сады желаний.
Кепло не стал бы задерживаться в таких местах. Одна мысль сорвать порочный плод заставляет отшатнуться в отвращении, ведь сок плода полон ядов. Яркость зелени — не показатель здоровья, сад похоти насмехается над идеей добродетели.