Палач
Шрифт:
– Лучше скажи, что письмо рассказало? Вижу, как ты его разве что не сжевал на радостях. Явно полезную вещь добыл.
Сыщик вытер лицо и начал возиться рядом с плитой, намереваясь приготовить завтрак себе и раннему гостю.
– Я тебе так скажу, чтобы кое-кто не зазнался. Письмо твое – это не просто улика. Это практически готовый приговор одному человеку… Но без всей предварительной работы мы могли бы мимо бумаги пройти и не заметить. Поэтому за добытое доказательство тебе отдельное спасибо. А мне – за то, что кучу дел перетряхнул и возможное описание
Клаккер дожевал последний огурец, быстро вытер испачканную руку об изгвазданные по закоулкам штаны и начал загибать пальцы:
– Мы знаем, что убивают только ростовщиков. И лишь последний – крупная рыба, до этого все мелочь давили. Это – раз… Удобно – нет человека, никто и не побежит искать, в полицию заявлять.
– Принято. Дальше.
– Второе – наш клиент из их окружения. Кто-то рядом, кто постоянно крутился на подхвате, мешался под ногами. Почти свой, но без доступа к деньгам. Мог бы по мелочи таскать, вряд ли бы на убийства решился.
– Согласен. Получается, круг очертили. Осталось лишь найти человека, который был во все дома вхож.
– И кто это? – Охотник даже подался вперед, так ему не терпелось узнать. Он же видел, что Шольц прочел письмо и буквально просветлел лицом. Значит – есть там зацепка, есть что-то знакомое для сыщика.
– Золотарь это… Тиллер Мих. Или Тиль, если по прозвищу… Этой же самой рукой десять лет назад он писал мне объяснительную, когда на рынке попался на мелкой краже. Тот же почерк, те же кривые буквы, те же заученные со школьной скамьи канцеляризмы.
– Золотарь?!
– Ага. Был помощником портного при папаше, потом пить начал, вылетел на улицу в итоге. Болтался, как многие, по разным ночлежкам и темным углам. Но человек совершенно слабохарактерный и трусливый. Поэтому грабителем не стал, а вот мелкие услуги «подай-принеси» разным обитателям Барахолки оказывал. Последние пару лет подрядился дерьмо вывозить. Канализация у рыбных рядов только у очень богатых господ существует. Остальные бочки с вонючим содержимым вывозят. Ну и остатки с кухни заодно.
– Зо-ло-тарь… Вот почему он в отходах спрятался. Ему это – как дом родной. И лицо – неприметное. Каждый день мелькает, уже почти как мебель воспринимаешь. И не думаешь, что он все видит, все слышит, серая мышка у твоего порога.
Шольц расставил тарелки на столе и скомандовал:
– Руки мыть и завтракать. А потом – в департамент пойдем. Я унтеров пошлю клиента по подворотням искать, вряд ли он серьезное сопротивление оказать сможет, не тот фрукт. Да и тварь у него где-то рядом с лесом обитает. Поэтому в Городе вполне полицейские справятся. А мы – гостя успокаивать. Грустный гость у нас вчера вечером объявился.
– Гость? – Палач закончил соскребать мыльную мену с рук и повернулся. – О ком это ты?
– Мирака помнишь? Он еще за Гжеликой в лечебнице присматривал. Так вот, его любимая умерла на днях, сожрала ее болезнь, не дала и шанса на выздоровление. Так наш санитар после похорон ушел в загул сначала, потом уволился
О том, что задержанный желает давать показания Шольцу сообщили ближе к обеду, как только начальник департамента Сыска Теней вернулся к себе в кабинет. Неожиданный вызов на внеочередное совещание у городского руководства сожрал все утреннее свободное время и наполнил голову словесным мусором. Поэтому сыщик поначалу лишь сидел за столом и хлопал глазами, пытаясь сообразить, о чем идет речь. А потом радостно скомандовал:
– Показания? Сюда его, голубчика! Сейчас узнаем, в чем это наш любезный Тиль хочет покаяться!
Крохотный мужичонка осторожно пристроился на краешке стула, пытаясь казаться еще незаметнее, чем это было возможно. Грязный драный свитер, стоптанные сапоги с заправленными в широкие голенища штанами, засаленный берет, скомканный в давно не мытых руках. Крохотные глазки, черными бусинами спрятавшиеся в паутине морщин. Человек-невидимка, таскавший чужое дерьмо какой год подряд.
– Зверя где держишь, хороший мой? Давай, не трать мое время. Понимать должен – раз ты здесь, со мной разговариваешь, то у меня не просто козыри на руках, а сплошь старшая масть. И за порогом тебя уже ждут люди, которые шутить не будут. Поэтому – начистоту и без экивоков. Если поладим, я прослежу, чтобы ты до суда дожил, а может, и дальше. Ну а начнешь мне тут сказки рассказывать, так я пинком под зад отправлю обратно на Барахолку. Или к рыбным складам. А потом на опознание схожу и свечку поставлю. За упокой… Все понятно? Тогда – где зверь?
– Он сам по себе, – промямлил Тиль, сгорбившись и уткнувшись взглядом в кончики сапог. – Я-то что, я его ведь даже и не вижу почти. Разве что…
– Где, я сказал?!
– В роще он живет, в роще! Там под ней коллектор раньше был, а выход у ливневой канализации возле тракта… Я туда раньше дерьмо сливал, вот и нашел зверя.
– То есть тварь в коллекторе обитает. И тебя не трогает. С чего бы?
Подозреваемый хлюпнул носом и жалобно протянул, успев бросить острый злой взгляд на собеседника исподлобья:
– А что, тебе одному можно зубастых в клетке держать?.. Поранили его, с полгода как. Видимо, территорию с кем делил. А мои огрызки ему – будто обед в постель, даже по Городу шляться не надо. Я – возил, он – ел. Всем хорошо. Ни запаха, ни гнили какой по канавам… Я даже в гнездо его ходил, и ничего. Даже клыки не скалил…
Шольц достал чистый лист бумаги, потом выбрал из стопки карандашей самый длинный и положил рядом:
– Так, с этим понятно. А как на людей науськивал?
– Да когда?! Я даже…