Паладины
Шрифт:
– Меня зовут Гассан Айрадани Ховел ибн-Хоссам. Люди называют меня ибн-Саббахом. Иногда шейхом аль-Джабалем.
Черные глаза завораживали ученого. Как кобра шипением вводит в транс мышь, так и странный незнакомец обладал свойством подчинять своему влиянию любого собеседника. Археолог поймал себя на том, что безотчетно хочет довериться и пойти за тем, кто сидел сейчас перед ним.
– Теперь меня зовут ибн-Саббах, но когда я был еще просто Гассаном, меня взяли послушником в храм богини Иштар. Не удивляйся, человек, там, откуда я родом, хранят верность всем богам, посетившим наш край.
– Ты из
Шейх покачал головой:
– Есть такой городок – Кума… Кум. Это в землях Северной Персии.
Араб продолжил:
– Я был послушником, а затем стал посвященным, чтобы через пятнадцать лет сделаться одним из тех, кто дергает за веревочки эту странную куклу под именем человечество. Я стал тэнгу и мог бы пойти еще выше, но я решил бороться. – Он сделал паузу. – Глупо отталкивать руку, кормящую тебя, но иногда надо делать и так, если не хочешь всю жизнь оставаться всего лишь домашним животным… Барсом на привязи при дворе султана…
Ибн-Саббах ухмыльнулся. Он оправил полу богатого халата и отряхнул пыль с седрии [64] , расшитой золотыми нитями.
– Когда тысячи лет назад наши предки подняли знамя войны против тех, кто их сотворил, – это было смело… Но с тех пор мы выродились в кучку скопцов, боящихся своей тени. Конклаву достаточно просто власти, власти ради ее самой, они желают управлять кучкой безропотных людишек и чувствовать себя в безопасности. Им хватило сгоревшей Парванакры, чтобы те из посвященных, кто выжил, пошли на поклон к тем из перворожденных, кто уцелел в Атланоре. Они согласились, как и прежде, служить, а боги сделали вид, что не сердятся.
64
Седрия – арабский жилет.
Он скрипнул зубами. Для Улугбека все услышанное пока было совершеннейшей абракадаброй, и он ждал разъяснений.
– Ты думаешь, что ищешь алтарь богини, способный перенести тебя в твое время?
Сомохов молчал.
Араб ухмыльнулся:
– Ты ищешь жемчужный пояс, чтобы подвязать им развалившуюся ослиную перевязь… Ты просто не знаешь ценности того, что хочешь получить.
– Откуда вы…
Ибн-Саббах перебил его:
– Я не случайно попал сюда именно сейчас. Когда я решился выступить против конклава, я был один, но теперь у меня есть много сторонников, последователей, для которых я не только вождь, но и учитель. И здесь… И там… – Он нагнулся к ученому и спросил: – Ты понимаешь язык, на котором я к тебе обращаюсь?
Улугбек кивнул.
– Вслушайся внимательно… Я буду говорить медленно, чтобы ты успевал различить каждый звук, каждое слово.
Сомохов удивленно замер. Слова, которые он слышал, были ему понятны, хотя и не относились ни к одному из известных ему наречий.
Ибн-Саббах наслаждался произведенным эффектом.
– Это диалект моей родины, здесь его никто не знает… Даже ты… Но… – Он выдержал паузу. – Посвященный всегда поймет другого посвященного…
Шейх задумчиво огладил бороду.
– То, что ты принимаешь за алтарь или статую, на самом деле только кусок камня. Главное – это то, на чем стоит изваяние Иштар… Архви, не важно, как зовут эту старую кошелку.
Он хлопнул ученого по плечу, отчего тот пошатнулся.
– Радуйся, смертный! У тебя теперь нет ограничения на развитие, как у всех остальных, твой мозг свободен, как газель в степи… Твое тело в состоянии излечить любые несмертельные раны, какими бы опасными они ни казались, ты проживешь много больше твоих современников, друзей и внуков. Ты можешь многое, а способен на большее… Теперь это твоя ноша, посвященный…
Окинув взглядом ошалелое лицо русича, араб милостиво разрешил:
– Договорим позже… У тебя много вопросов, но я устал с дороги, да и тебе надо собраться с мыслями.
3
…Пот. Соленый пот, заливающий глаза, жгучие порезы от бесконечных кустарников, пыль, забившаяся в каждую складку кожи и одежды. Костя и Захар по требованию Тимофея Михайловича отлеживались в повозках под тентами, набираясь сил, но даже здесь было невыносимо. Каково же приходилось тем, кто сейчас топал в колонне?! Толпы закованных в железо рядовых кнехтов, тысячи благородных рыцарей, десятки тысяч слуг изнывали от разошедшегося не на шутку светила.
Возможно, ситуация была бы не такой уж и плохой, если бы не новая тактика, принятая румийским султаном. Потеряв все, обозленный Кылыч-Арслан отводил остатки своих войск перед надвигающейся крестоносной армией. И везде по ходу движения тюрок многочисленным в этой местности христианским поселениям доставалось от бывшего правителя Никеи. Деревни и городки сжигались дотла, источники и колодцы заваливались порубленными телами местных жителей. Не имея возможности помешать войску паломников, Кылыч-Арслан отыгрывался на своих подданных, оставляя освободителям выжженную землю.
У вчерашних триумфаторов начался падеж лошадей – воды в редких ручьях не хватало даже людям. Стали традицией стычки за места у водопоя или в очереди у оставшихся чистыми колодцев. Бочки, предусмотрительно заполненные водой, за которые отвечал рыцарь Тимо, помогли протянуть несколько лишних дней, но что прикажете делать, если колодцы встречаются на пути войска крайне редко и почти все они завалены трупами?! Обессиленное войско шло на далекие дымы все новых пожаров, которыми сельджуки отмечали свой отход.
Несколько отрядов фуражиров, посланных в сторону от основного направления похода, бесславно сгинули в ущельях и холмах, и руководство Христова воинства решило не распылять силы. Теперь, когда на поиски еды и воды уходили многотысячные армии, ход замедлился еще больше.
Лошадей в упряжках заменили сначала на мулов, потом на волов, терпеливо сносивших тяготы пути. Эти медлительные, но замечательно выносливые животные могли, как и верблюды, днями обходиться без воды, зато, дорвавшись до источника, способны были осушить его. То, что с трудом тянула четверка лошадей, легко тащилось парой турецких волов. Те, кто не озаботился добыть или выменять их, перегружали вещи с павших лошадей на себя. Кое-кто приспособил под гужевой транспорт баранов и коз, попадавшихся в горах куда чаще.