Память
Шрифт:
– Одного вторжения на закрытую территорию достаточно для годичного заключения в тюрьме. Полагаю, я смогу добавить к этому еще кое-что. Сопротивление при аресте – почти что точно. А парализовать вас я прикажу без колебаний.
«Он не посмеет». – И сколько раз?
– А сколько раз, вы полагаете, это будет необходимо?
Майлз процедил сквозь зубы: – Дальше, чем до двадцати двух, вы и сосчитать не сможете – даже если снимете сапоги, Гарош. – На этой пострадавшей от мутаций планете упомянуть лишнее число пальцев было серьезным оскорблением. И Мартин, и прислушавшийся секретарь наблюдали за накалявшимся обменом репликами с растущей тревогой.
Физиономия
– Нет, пока не увижу Иллиана.
Гарош выключил комм.
Минутой спустя из-за угла появились двое вооруженных охранников и направились к Майлзу, который упрашивал дежурного попытаться еще раз вызвать секретаря Гароша. «Дьявольщина, он не посмеет… или?..»
Посмел. Безо всякого вступления охранники ухватили его под руки – каждый под свою – и потащили к дверям. Их не заботило, достают его ноги до земли или нет. Мартин тащился следом с видом до крайности возбужденного щенка, не уверенного, лаять ему или кусаться. Сквозь двери. Сквозь ворота. На тротуаре за внешней оградой Майлза поставили на ноги, едва не уронив.
Старший офицер сказал охранникам у ворот: – Генерал Гарош только что отдал прямой приказ: если этот человек снова попытается войти в здание, вы должны его парализовать.
– Есть, сэр, – откозырял старший охранник и беспокойно поглядел на Майлза. Майлз, залившись краской, судорожно глотал воздух, грудь его стиснуло от унижения и ярости. Охранники развернулись на месте и ушли.
В скудной, узенькой полоске сквера на противоположной стороне улицы стояли скамейки, с которых открывался вид на жуткую архитектуру здания СБ; сейчас, когда на улице сгустился знобящий туман, они были пусты. Майлза трясло; он перешел улицу и сел на одну из них, уставясь на дом, уже во второй раз нанесший ему поражение. Мартин неуверенно проследовал за ним и робко присел на дальнем конце скамейки, ожидая распоряжений.
Дикие видения рейдов тайного оперативника а-ля Нейсмит проносились в его мозгу. Он представил, как под его предводительством наемники в серой форме высаживаются, словно ниндзя, на штаб-квартиру СБ… чушь. Вот тогда его действительно пристрелят, верно? Презрительный смешок сорвался с его губ. Иллиан – единственный пленник, до которого Нейсмиту не дотянуться.
«Как посмел Гарош угрожать мне?» – бесился про себя Майлз. Черт, а почему бы ему не посметь? Свихнувшись на том, чтобы его оценивали исключительно по его собственным заслугам, Майлз сам посвятил последние тринадцать лет тому, чтобы опустошить лорда Форкосигана. Он желал, чтобы в нем видели его самого, а не сына своего отца, не внука своего деда, не потомка одиннадцати поколений всех прочих Форкосиганов. Он так упорно старался, что нечего удивляться: ему удалось убедить всех и каждого, даже самого себя, что лорд Форкосиган… не в счет.
Нейсмит был одержим идеей победить любой ценой и чтобы его победу видели все. Но Форкосиган… Форкосиган не может сдаться.
«Это не совсем одно и то же, верно?»
Не сдаваться – это семейная традиция. В прошлом лордов Форкосиганов закалывали, стреляли, топили, топтали и сжигали заживо. Совсем недавно и весьма впечатляюще одного из них разнесли взрывом чуть ли не напополам, затем заморозили, оттаяли, зашили и снова вытолкали – шатающегося, словно в стельку пьяного, – в жизнь. Майлзу стало интересно, не было ли легендарное упрямство Форкосиганов отчасти капризом
Про Дендарийский Округ шутили: некогда его жители хотели бы сдаться, но не нашли ни одного достаточно грамотного, чтобы разобрать цетагандийское предложение об амнистии, так что в растерянности им пришлось сражаться до победы. «Во мне больше от горца, чем я думал.» Мог бы и раньше заподозрить это за человеком, которому втайне нравится вкус кленовой медовухи!
Нейсмит мог доказать что убил Форкосигана. Он мог ободрать с маленького лорда все привлекательные человеческие качества, до самой основы, до голого камня дендарийских гор, холодного и бесплодного. Нейсмит присвоил его энергию, отнял время, смелость, ум, заставил его голос звучать еле слышно, украл даже его сексуальность. Но с этой точки даже Нейсмит не может продвинуться дальше. Горец, бессловесный, как его скалы, не знает, что такое «уйти». «Я тот, кому принадлежит Форкосиган-Вашный.»
Майлз откинул голову и захохотал, ощущая открытым ртом металлический привкус моросящего дождя.
– Милорд? – обеспокоено позвал его Мартин.
Майлз откашлялся и потер лицо, пытаясь стереть диковатую улыбку. – Извини. Просто я только что понял, почему до сих пор не собрался привести свою голову в порядок. – А он-то думал, что хитрец – это Нейсмит. Последний Бастион Форкосигана, а? – Это вдруг показалось мне таким забавным! – На самом деле смешно. Подавив очередное хихиканье, Майлз поднялся.
– Вы ведь не собираетесь опять попытаться туда войти, а? – с тревогой спросил Мартин.
– Нет. Не тотчас же. Сперва в особняк Форкосиганов. Домой, Мартин.
Он еще раз принял душ, чтобы смыть с себя утренний налет дождя и городской копоти, но главным образом – чтобы соскрести противный, непрекращающийся запах позора. И еще ему пришел в голову обычай крещения, принятый у народа его матери. С полотенцем вокруг талии он облазил несколько гардеробов и шкафов и выложил одежду, чтобы посмотреть, все ли в порядке.
Свой мундир Дома Форкосиганов он не надевал уже несколько лет, даже на День рождения императора и на балы в Зимнепраздник, изменяя ему ради, как тогда ему казалось, более высокого статуса настоящей военной формы Имперской Службы, парадной зеленой или дворцовой красно-синей. Он разложил коричневый мундир на постели – пустой, без украшений, словно сброшенная змеиная кожа. Проверил швы и серебряную вышивку форкосигановских эмблем на вороте, погонах и рукавах на предмет повреждений и потертостей, однако прежде, чем убрать мундир в шкаф, какой-то дотошный слуга вычистил и прикрыл его чехлом, поэтому тот был в отличном состоянии. Темно-коричневые сапоги, извлеченные из специального мешка, по-прежнему мягко поблескивали.
Графам и их наследникам, ушедшим в почетную отставку с действительной Имперской службы, по старому обычаю дозволялось носить на фамильных мундирах военные награды, в знак признания официального и исторического статуса форов как… что там была за сумасшедшая фраза? «Мускулы Империи, Правая Рука Императора»? Но никто никогда не называл форов «Мозгами Империи», сухо отметил Майлз. И как это случилось, что никто не провозгласил себя, скажем, «Желчным Пузырем Империи» или «Императорской Поджелудочной Железой»? Некоторые метафоры лучше не изучать, а оставить так.