Пандемониум

Оливер Лорен

Интересно, сколько я смогу здесь продержаться?

— Потому что в этом нет твоей вины. — Я не вижу глаза Рейвэн, и это действует мне на нервы — Ты не можешь… не можешь чувствовать себя виноватой.

Тут Рейвэн встает и берет свечку, прикрывая пламя ладонью.

— Мы здесь по другую сторону границы, Лина, — говорит она по пути к выходу из комнаты, — Ты это еще не усвоила? Ты не можешь указывать мне, что чувствовать, а что не чувствовать.

На следующий день идет снег. За завтраком Сара плачет над тарелкой с овсяной

кашей. Она дружила с Мияко.

Разведчики, Тэк, Хантер, Рауч, Бак, Ла и Сквирл, ушли из хоумстида пять дней назад. Они забрали с собой единственную лопату (чтобы закапывать съестные припасы). Мы собираем все металлические или деревянные обломки, которыми можно хоть как-то копать землю.

Хорошо еще снегопад слабый. Утром снега выпадет не больше чем на полдюйма, но холод реальный, земля промерзла и стала твердая как камень. После получаса долбежки и копания мы с Рейвэн и Брэмом вспотели, но в результате у нас получилось только небольшое углубление в земле. Сара, Блу и еще несколько хоумстидеров сбились в стайку в нескольких футах от нас и дрожат от холода.

— Ничего не выйдет, — выдыхает Рейвэн, бросает на землю кусок погнутого железа, который пыталась использовать вместо лопаты, и со всей силы пинает его ногой, — Нам придется ее сжечь.

— Сжечь? — Я готова взорваться и просто не могу сдержать себя, — Мы не можем ее сжечь. Это…

Рейвэн резко поворачивается в мою сторону, глаза ее сверкают.

— Да? А что ты предлагаешь? А? Хочешь оставить ее в комнате для больных?

Обычно, стоит Рейвэн повысить голос, я сразу иду на попятный. Но в этот раз я пытаюсь стоять на своем.

— Она заслужила быть похороненной, — твердо, насколько хватает сил, говорю я.

Рейвэн в два шага подходит ко мне вплотную.

— Это пустая трата энергии, — сквозь зубы шипит она мне в лицо.

И вдруг я вижу, что Рейвэн не просто в ярости, она в отчаянии. Я вспоминаю, как она сказала Тэку, что никто из нас не погибнет.

— Мы должны экономить силы.

Мы заворачиваем Мияко в простыни, которые отстирывала в кипятке Рейвэн. Может быть, все это время она знала, для какой цели их придется использовать. Я все время думаю о том, что меня может вырвать.

— Лина, — рявкает Рейвэн. — Бери за ноги.

Я беру. Тело Мияко тяжелее, чем я могла подумать. Мертвая, она как будто свинцом налилась. Я злюсь на Рейвэн, злюсь так, что готова плюнуть ей в лицо. Вот до чего мы дошли. Мы страдаем от голода, умираем, заворачиваем друзей в старые изодранные простыни и сжигаем прямо в лесу. Я понимаю, что Рейвэн в этом не виновата, в этом виноваты те, кто живет по другую сторону границы, — зомби, когда-то близкие мне люди. Но злость все равно не исчезает, она прожигает дыру у меня в горле.

В четверти мили от хоумстида есть небольшой овраг, там, судя по всему, когда-то протекал ручей. Мы относим туда Мияко, и Рейвэн очень экономно, потому что лишнего у нас нет, обрызгивает тело бензином. Снегопад усиливается. Сначала тело Мияко никак не загорается. Блу начинает громко плакать. Грэндма рывком оттягивает ее от завернутого в простыни тела Мияко.

— Тише,

Блу, — говорит она, — Всем и так тяжело.

Блу утыкается лицом в большую не по размеру вельветовую куртку Грэндма, и громкий плач превращается в приглушенные всхлипы. Сара стоит молча, она бледная как мел, ее бьет мелкая дрожь.

Рейвэн выплескивает на тело еще немного бензина и наконец поджигает. Овражек сразу заполняет удушливый дым, пахнет жжеными волосами, и звук тоже жуткий, как будто мясо от костей отдирают. Рейвэн даже не может до конца сказать прощальные слова — ее рвет. Я поворачиваюсь спиной к горящему телу, на глаза наворачиваются слезы, и я не знаю, от дыма или от злости.

Меня вдруг охватывает дикое желание рыть, долбить землю, хоронить. Ничего не видя перед собой, я возвращаюсь в наше убежище. Не сразу, но все-таки я нахожу хлопчатобумажные шорты и рваную майку, которые были на мне, когда я оказалась в Дикой местности. Майку мы использовали как тряпку для мытья посуды. Эти вещи — единственное, что осталось от моей прошлой жизни.

Все остальные собрались в кухне. Брэм разводит огонь в печке. Рейвэн кипятит в котелке воду. Для кофе, тут можно не сомневаться. Сара перетасовывает покореженные от влаги карты. Все молчат.

Тишину нарушает Сара.

— Эй, Лина, — окликает она меня, когда я прохожу мимо.

Я затолкала юбку и майку под куртку и придерживаю их на животе. Мне почему-то не хочется, чтобы кто-то знал о том, что я решила сделать. Особенно Рейвэн.

— Не хочешь сыграть в «спит»?

— Не сейчас, — огрызаюсь я.

Кроме всего прочего, Дикая местность делает людей злее. Злее и жестче.

— Можем сыграть во что-нибудь еще, — говорит Сара, — Например, в…

— Сказала же — нет.

Я бегом, чтобы не видеть, что мои слова задели Сару, поднимаюсь но лестнице.

На поверхности воздух стал густым и белым от снега. В первую секунду холод чуть не оглушает меня, я стою, моргаю и пытаюсь сориентироваться. Все вокруг покрылось тонким ворсом снега. Я все еще чувствую запах сгорающего тела Мияко. Мне кажется, что ее пепел кружит в воздухе вместе со снежинками. Он укроет нас, пока мы спим в нашем убежище, перекроет доступ воздуха, похоронит…

На краю хоумстида растет куст можжевельника. С этого места я начинаю и заканчиваю свои пробежки. Под кустом почти нет снега.

Здесь я начинаю копать.

Я царапаю землю ногтями. Злость и горечь потери застилают глаза, я вижу перед собой только узкий туннель и совсем не чувствую холод или боль. Земля и кровь забиваются под ногти, но мне плевать на это. Здесь, под кустом можжевельника, я хороню последние частички себя.

Проходит два дня после сожжения Мияко, а снегопад не прекращается. Рейвэн постоянно смотрит на небо и чертыхается. Пора сниматься с места. Ла и Сквирл, первые разведчики, уже вернулись. Мы практически все упаковали, но продолжаем принимать поставки на реке и пытаемся добывать пищу в лесу. Но из-за снегопада ставить силки и охотиться не так-то просто — все звери попрятались по норам.