Пандемониум
Шрифт:
Сейчас
— Расскажи какую-нибудь историю.
— Что?
Я вздрагиваю от звука голоса Джулиана, он уже несколько часов просидел молча, а я снова ходила от стены к стене и думала о Рейвэн и Тэке. Удалось ли им уйти с митинга? Может, они думают, что я ранена или меня убили? Будут они искать меня или нет?
— Я говорю, расскажи какую-нибудь историю.
Джулиан сидит на койке, скрестив ноги по-турецки.
Я уже заметила, что он может часами сидеть в такой позе и при этом закрывает глаза,
— Так время пройдет быстрее, — добавляет он.
Еще один день, и снова мучительно тянутся часы. Снова зажгли свет и на завтрак дали все то же — хлеб, вяленое мясо и воду. На этот раз я плотно прижалась к двери и смогла увидеть тяжелые ботинки и темные брюки. Лающий мужской голос приказал мне передать через маленькую дверцу вчерашний поднос, что я и сделала.
— Не знаю я никаких историй, — говорю я.
Джулиан уже привык видеть меня, я бы сказала, слишком привык. Я хожу и чувствую на себе его взгляд, как луч фонарика на плече.
— Ну, тогда расскажи о своей жизни, — говорит он, — Не обязательно, чтобы она была хорошая.
Я вздыхаю и начинаю пересказывать Джулиану жизнь Лины Джонс, которую мне помогла сочинить Рейвэн.
— Родилась в Куинсе. Училась в «Юнити» до пятого класса, потом меня перевели в школу Нашей Девы Доктрины. В последний год переехала в Бруклин, и меня зачислили в «Куинси Эдвардс».
Джулиан смотрит на меня, как будто ждет продолжения. Я взмахиваю рукой и продолжаю:
— Исцелили меня в ноябре. Правда, эвалуацию буду проходить вместе со всеми в этом семестре. Пару мне еще не подобрали.
Больше не знаю, о чем рассказывать. Лина Джонс, как и все исцеленные, скучная натура.
— Это все факты, а не история, — говорит Джулиан.
— Прекрасно.
Я возвращаюсь на свою койку, сажусь, поджимаю под себя ноги и поворачиваюсь к Джулиану.
— Если ты такой умный, почему бы тебе самому не рассказать историю?
Мне кажется, что Джулиан должен занервничать, но он только откидывает назад голову и, шумно выдохнув, начинает думать. Разбитая губа у него сегодня выглядит еще хуже — распухла и посинела, а по скуле поползли желто-зеленые пятна. Но Джулиан не жалуется ни на губу, ни на порез на щеке.
— Однажды, — начинает он свою историю, — когда я был еще совсем маленьким, я увидел, как парень и девушка целовались на людях.
— Ты хочешь сказать — на свадебной церемонии? Чтобы закрепить брак?
Джулиан качает головой.
— Нет. На улице. Они были несогласными, понимаешь? Это происходило прямо напротив АБД. Я не знаю, может, они были не исцеленными или процедура на них не подействовала. Мне всего шесть было тогда. Они…
В последнюю секунду Джулиан осекается.
— Что?
— Они пользовались языками.
Джулиан смотрит на меня секунду и отводит взгляд. Поцелуи с языком считаются хуже, чем запрещенные. Это грязь, мерзость, симптом того, что зараза пустила
Я непроизвольно подаюсь вперед и спрашиваю:
— И что ты сделал?
Меня удивляет и сама история, и то, что Джулиан решился мне ее рассказать.
Джулиан улыбается.
— Хочешь, скажу что-то смешное? Я сначала подумал, что он ее ест.
Ничего не могу с собой поделать и прыскаю со смеха. А начав смеяться, уже не могу остановиться. Все напряжение, которое накопилось во мне за последние сорок восемь часов, улетучивается за секунду, я смеюсь так, что слезы наворачиваются на глаза. Весь мир перевернулся, встал с ног на голову, вывернулся наизнанку. Мы в комнате смеха.
Джулиан тоже начинает смеяться, но сразу же кривится и трогает пальцами разбитую губу.
— Оу, — говорит он, отчего я смеюсь еще сильнее, а Джулиан начинает смеяться от моего смеха, отчего снова хватается за губу и опять говорит: — Оу.
И скоро мы оба хохочем. У Джулиана оказывается удивительно приятный смех — низкий и мелодичный.
— Ладно, — отсмеявшись, говорит он, — Теперь снова твоя очередь.
Я все никак не могу отдышаться.
— Подожди… подожди… А что случилось потом?
Джулиан, все еще улыбаясь, смотрит на меня. У него ямочка на правой щеке, а между бровей появилась морщинка.
— О чем ты?
— Что случилось с той парой? С парнем и девушкой, которые целовались?
Морщинка между бровей Джулиана становится глубже, он, как будто не понимая мой вопрос, встряхивает головой.
— Полицейские пришли, — говорит он, как будто иначе и не должно было быть. — Их забрали в карантин в Рикерсе. Насколько я знаю, они и сейчас там.
И в одну секунду его слова, как удар кулака в грудь, выбивают из меня весь смех. Джулиан — один из них, зомби, враг. Такие, как он, забрали у меня Алекса.
Меня вдруг начинает подташнивать. Я только что смеялась вместе с ним, между нами возникло что-то… Джулиан смотрит на меня, как будто мы друзья, как будто мы одинаковые.
Меня сейчас вырвет.
— Ладно, — говорит Джулиан, — теперь ты.
— Нет у меня никаких историй, — говорю я, получается хрипло и резко.
— У всех есть… — начинает Джулиан.
Но я не даю ему закончить.
— У меня нет.
Я спрыгиваю с койки. У меня мурашки бегают по всему телу, и я, чтобы как-то от них избавиться, снова начинаю ходить туда-сюда по камере.
И все, больше мы ни говорим друг другу ни слова. Джулиан, кажется, хочет заговорить, так что я вынуждена снова лечь, закрыть глаза и притвориться, что сплю. Но я не сплю.
В голове у меня все крутится и крутится одна мысль: «Отсюда должен быть какой-то выход, должен быть выход».
Сон приходит только после того, как в камере выключают свет. Настоящий сон похож на погружение в густой туман. Но длится он совсем недолго. Очень скоро я просыпаюсь и сажусь на койке. Сердце у меня колотится как бешеное.