Параллельные прямые
Шрифт:
Заместителю наркома вдруг стало очень неуютно на водительском сиденье. Что бы скрыть нахлынувший вдруг приступ волнения, он достал из нагрудного кармана плоскую фляжку, и, прикрывая её, начал отвинчивать крышку. Но от зоркого взгляда Сталина это утаить не удалось.
— Товарищ Каменев, а как Вы машину обратно поведёте? Вдруг милиция остановит.
— Не посмеют, Иосиф Виссарионович. Кто же Вас остановит?
— Извините, не нас, а Вас. Я решил — полечу на самолёте, проведаю героев- полярников.
— Нельзя, товарищ Сталин, опасно очень, — замнаркома в растерянности
— А здесь не опасно? — проворчал Иосиф Виссарионович, стряхивая капли с одежды. — Покушение за покушением, сейчас вот утопить хотите.
— Но ведь…. Николай Николаевич, Вы то что молчите?
— Да, что нам скажет товарищ Поликарпов?
— Я же говорил, это не мой самолёт, — конструктор в волнении теребил тугой узел галстука, — сырая ещё машина, её испытывать и испытывать надо.
— Значит, может не долететь?
— Не знаю, товарищ Сталин. Не могу ручаться.
— За технику не можете, а за людей? Что Вы скажете о своём лётчике?
Тут уже Поликарпов расслабился и заулыбался.
— Лучший у меня в КБ, Иосиф Виссарионович. Если надо — хоть на кочерге полетит.
— Хулиган воздушный, — пробормотал Каменев, заглядывая в опустевшую ёмкость, — даже из армии выгоняли. Ты, Николай Николаевич, сам не хотел его отдавать.
— Да, — согласился конструктор. — А новый истребитель мне Тухачевский испытывать будет?
— Громова возьми. Всё таки первым этот самолёт испытывал.
— Кто мне его даст? Просил, а толку? Никто не хочет с уголовником связываться.
— С каким уголовником? — Удивился Иосиф Виссарионович.
— Так у меня, товарищ Сталин, условный срок, — пояснил Поликарпов. — Десять лет, за участие во вредительской контрреволюционной организации.
— И много навредить успели?
— На высшую меру хватило.
— Для покойника Вы очень хорошо выглядите. — Пошутил вождь. — Непорядок. Я в том смысле, что нехорошо товарищи поступили. Так Вы говорите, Ягода ордер на арест подписывал?
— Не знаю, товарищ Сталин. Кто же важные документы террористам показывает?
— Разберёмся и с этим вопросом, товарищ Поликарпов. А пока, порошу осмотреть самолёт опытным вредительским взглядом, сможет ли он долететь до героической экспедиции Отто Юльевича Шмидта.
Конструктор вышел, и в машине наступила тишина. Иосиф Виссарионович молчал, набивая трубку, а Каменев уже курил папиросу, в расстроенных чувствах позабыв о субординации.
— Не бойся, Серго. Ничего, что я вот так обращаюсь? Нужно мне туда, понимаешь? Для себя, для страны. Показать этим паукам из Политбюро, что Коба ничего не боится. Наплевать на их интриги. Я сам всех сожру. Или они меня. Вот скажи, Сергей Сергеевич, только честно, просто как старому партийному товарищу — на твою поддержку можно рассчитывать?
Коньяк притупил осторожность, и опытный замнаркома ответил на самом деле честно:
— Поддержу. И закончу как однофамилец.
— Дурак ты, Серго, хоть и полковник с аксельбантом, — рассердился Сталин. — Ещё его родственником назови. Розенфельд генерального штаба. Я серьёзное дело предлагаю, и не надо тут сопли
— Я с Вами, Иосиф Виссарионович. — Сказал Каменев, окончательно сделав выбор. — И какая от меня требуется помощь?
— Любая, Сергей Сергеевич. Преданных людей у меня много. Настала очередь подбирать умных. — Сталин закусил мундштук трубки, глубоко затянулся, и, без всякого перехода, спросил. — Что-нибудь удалось накопать на Ягоду?
— Ничего, — покачал головой замнаркома, — только две группы из армейской контрразведки пропали бесследно.
— Ты думаешь…?
— А кто ещё? — Ответил на невысказанную мысль Каменев. — Мутно там всё очень, и непонятно.
— Вот и разберись. Хочешь, назначим тебя председателем ОГПУ, вместо Менжинского? Правда, идиш выучить придётся, а то за своего не примут. Вижу, что нет желания. Как же, гвардия руки не подаст синему мундиру. Мать вашу за ногу!
— Но товарищ Сталин….
— Что? Ты думаешь, это я управляю страной? Если бы так. Это Ягода ей управляет, сволочь. И прочая свора коминтерновцев недобитых. Чего так уставился? Или наслушался моих речей на пленуме четыре года назад? Забудь. Если нужно для дела — и речи говорить буду, и к чёрту в кумовья пойду. Есть такая профессия, Серго, — Родиной руководить. А ты мне тут про Коминтерн заливаешь. Знаешь, сколько валюты уходит на поддержку революционного движения за границей? И я не знаю, всё по секретным счетам проводится. Или ты считаешь, что тот же немецкий или английский пролетариат революции хочет? Положил он с пробором на все марксистские идеи, да и на нас с тобой. Да хрен с ним, с марксизмом, жили без него с семнадцатого года, и ещё больше проживём. А денег я им больше не дам.
Жалобы Генерального секретаря на тяжёлую жизнь были прерваны вежливым стуком в автомобильное стекло. Рядом с машиной стоял начальник личной охраны. Прежде чем открыть дверку, Сталин сказал:
— Обдумай всё ещё раз, Сергей Сергеевич. И одно запомни — неважно, что я говорю на пленумах. Это политика. Вот зимой съезд соберём, и ещё раз всласть наговоримся. Пока же, работать нужно. И ещё, проследи, что бы ни одна собака не пронюхала о моём отлёте. А то лишний раз боюсь даже в Крым съездить, вернусь, и в своём кресле увижу постороннюю морду.
Самолёт давно уже улетел, но Каменев ещё долго сидел на подножке ЗиСа и курил одну папиросу за другой. Разные мысли крутились в его голове, пихая друг друга в борьбе за первоочерёдность. Но вот, наконец, самая насущная одержала победу. Он поманил одного из охранников, так и просидевших всё время в стоящих поодаль машинах.
— Поликарпов ещё здесь?
— Никак нет, товарищ замнаркома. Ушёл.
— Плохо…. А знаешь, братец, отвези-ка ты меня в Метрополь.
Второй пилот уже больше часа переминался в тесной кабине, и до сих пор не придумал способа вежливо попросить Иосифа Виссарионовича уступить своё место. Но возможность поговорить с Самим, пусть даже под громкий гул двигателя, стоила натруженных ног.