Параллельные прямые

Шкенёв Сергей Николаевич

Боец не придумал ничего лучше, как садануть прикладом в окно и прокричать на улицу:

— Андрюха! Мищий! Подгоняй свою колымагу вот к этой хреновине на дороге!

Виктор Эдуардович решил уточнить:

— Слушай, сержант, а твой водила хохол?

— Да что Вы, товарищ капитан, самый настоящий русский. Только у него родители с Украины, и бабушка со всеми родственниками там живёт.

Андрей подрулил точно к люку, и комендант задал риторический вопрос:

— Кто полезет вниз?

Сержант только тяжело вздохнул в ответ, подцепил крышку, чуть приподнял, и отпрянул:

— Ух,

как воняет!

— А ты ожидал, что жасмином запахнет? Вот она, привычка к лориган и к розам…. Давай шланг подключай!

— Так куда его тыкать, товарищ капитан? Тут две трубы — из одной вытекает, а в другую втекает.

— Давай к той, из которой течёт. Значит, там ещё есть.

Водитель из кабины подтвердил:

— Точно, там его больше. Ну что, включать?

— Давай!

Рядовой Мищий прокричал в ответ что-то неразборчивое, и врубил насос.

Дальнейшие события запомнились противоборствующим сторонам по-разному. Но, рассмотрим случившееся с точки зрения коменданта, как наиболее близкого нам человека.

Пожарная машина, ведомая опытным водителем, рассекала волны демонстрантов подобно торпеде. Но, в отличие от последней, поливала толпу пахучими струями из лафетного ствола, торчащего над кабиной. Революционера, решительно настроившиеся встретить грудью свинцовые очереди, нашли себе более подходящее развлечение, прыгая в ближайшие лужи в попытке отмыться.

Машина пробилась в комендатуру, и капитан Филиппов решительно произвёл срочную мобилизацию среди местных пожарных. Сначала нехотя, понукаемые в спину штыками, бравые брандмейстеры быстро вошли во вкус, поливая соотечественников русским матом и польским дерьмом. Революция яиц была утоплена…. Кто сказал — в крови? Господь с вами. Чего была достойна, в том и утоплена.

А в последний момент капитан вспомнил о своём пленнике, оставленном в ресторане.

— Андрюха, гони! Ну и погнал, попутно размазав по мостовой ещё трёх разбегающихся инсургентов. Сами виноваты. Пешеходный переход на сто метров дальше.

Но Виктор Эдуардович опоздал. У дверей заведения его ждал сам хозяин ресторации, печально и торжественно прижимающий к груди шляпу.

— Извините, пан комендант, но Ваш завтрак спасти не удалось. Остыл совсем. Приготовить новый?

— Да чёрт с ним, с завтраком. Где тот господин, что пил мой коньяк?

— Ещё раз прошу прощения, но и его мы не уберегли.

— Сбежал?

— Нет, пан комендант, — ресторатор смахнул скупую слезу. — Он умер.

— Что, сердце прихватило? Ну, ещё бы, литровину засадил.

— Вряд ли это инфаркт. Просто когда Ваши солдаты подключили насос к канализации, этот пан сидел на унитазе….Вот его и всосало туда по пояс. Нижней частью.

— Надо было помочь, — упрекнул капитан.

— Мы пытались. Но он был такой толстый, что дальше не пролезал….

— Так вы его…?

— Нет, мы его потом и вытаскивать пробовали. Только поздно было. Ему давлением оторвало всё….

— Всё?

— Кое-что осталось. Хотите посмотреть?

— Не нужно!

И Виктор Эдуардович мысленно выругался. За такого пленника можно было бы немалый орден получить. А потом подумал, и

махнул рукой. Не за ордена же служим!

Глава 28

Когда-нибудь потом, наступит божье время.И мудрая любовь взойдёт на царский трон.И кто-то вроде нас, закинет ногу в стремяЧтоб ехать не на брань, а к богу на поклон.Сергей Трофимов

Житие от Израила

Вот и настала моя очередь помирать от скуки и тоски. Казалось бы, чего ещё желать? Наш кораблик надёжно укрыт в тихой бухте, и зловредные северные ветра пролетают над мачтами, не задевая их. Даже подвижки льда всю зиму не беспокоили. На «Челюскине» тепло, светло уже круглосуточно, и тонуть мы не собираемся принципиально, а всё равно что-то не то.

Надоело однообразие цвета. Белый снег, белый лёд, белые скалы ближайших островов. Только белое безмолвие отсутствует. И невозможно вообще. То боцман Заморский по палубе гоняет ездовых собак, распустившихся и обнаглевших без террора нашего Такса. То гидрологи начинают что-то бурить прямо под моими иллюминаторами, а на вежливые, но матерные упрёки отвечают, что полярный день — понятие относительное и от стрелок на часах не зависит.

Вот, пожалуй, и все наши развлечения. И охота на медведей не в радость. А что там интересного? Пошёл, увидел, застрелил. Рутина. И сидим мы с Лаврентием Павловичем, как два Робинзона, и с завистью слушаем по радио последние известия. Вот где жизнь настоящая у людей идёт! Сказали, что наш Гиви подвиг совершил, до невозможности героический. Это он может. Без коньяка проживёт, а вот без совершений…. Как я его понимаю. И тоже хочу два ордена. Или один, но большой.

А кто это прётся без стука? Товарищ Берия, собственной персоной. Лёгок на помине. Ладно, ему можно не стучаться. Всё же у нас одна каюта на двоих.

— Я только что из радиорубки. За нами выслали самолёт. — Вот Лаврентий, вот молодец! Умеет же поднять настроение!

— Да ты что?!

— Серьёзно тебе говорю, Изяслав Родионович. В Москве очень заинтересовались нашей аналитической запиской, что на прошлой неделе передали. Вот Иосиф Виссарионович и побеспокоился.

— А кто у аппарата был, неужели сам?

— С Каменевым разговаривал. Говорит, что Гавриил Родионович в госпитале с тяжёлым ранением.

— Не может быть.

— Ну не врёт же он? А наш Такс погиб.

— Как?

— В бою, смертью храбрых. Увидев моё потрясённое состояние, Лаврентий Павлович протянул руку, и извлёк из воздуха стакан с коньяком, благо уровень святости уже позволял. Я принял лекарство с благодарностью. Но не полегчало.

— Не переживай так, Изяслав Родионович, — успокаивал Берия. — Завтра прилетит самолёт, на месте всё и выясним.

— Чкалова опять пошлют?

— Да, ты что, товарищ Раевский, новости не слушаешь? Наш Валерий Палыч ещё две недели назад в Америку улетел, рекорд дальности ставить.