Пасадена

Эберсхоф Дэвид

— Какая девушка? Настоящая девушка?

Линда и Брудер распрощались с Шарлоттой. Она пошла к Соборной бухте и крикнула на ходу: «Читайте завтрашнюю газету!» От морской соли во рту все горело, и Линда с Брудером вернулись в «Гнездовье кондора». У подножия утеса Брудер наклонился, чтобы поцеловать Линду, но она отшатнулась — взглянув почему-то наверх, она заметила, как на них смотрит Эдмунд. Лицо ее сразу стало неуверенным, Линда отбросила руку Брудера и заспешила вверх по скале. Ей не терпелось рассказать брату о крушении, о тысячах апельсинов и о разбухшей от воды

девушке с серебристой кожей.

7

С годами Брудер понял, что почти нет такого человека, который не хотел бы что-нибудь рассказать, приукрасить свое прошлое и заодно что-нибудь присочинить. Мальчишки в Обществе попечения сочиняли целые семейные истории из того немногого, что им было известно: «У матери глаза были зеленые и рот очень красивый, и за ней столько женихов бегало! Человек сто, наверное, но она приняла предложение моего отца». В армии однополчане точно так же похвалялись своими девушками: «Она телефонистка, и такая красотка, что мужики просто так звонят ей, только чтобы голос послушать, но она молодец, не поддается, только меня любит!» Пока они долго добирались домой из Франции, Дитер без умолку рассказывал ему о своей семье и называл Валенсию с Линдой «своими русалочками».

В «Пчеле» тем временем появилась душераздирающая статья Шарлотты об утопленнице: «Она лежала боком на берегу; пряди волос, длинные, как водоросли, разметались во все стороны. Она была подобна юной русалке, перед смертью так и не понявшей, что же с ней произошло. Она погибла вместе с кораблем, и никто никогда не узнает, как звали ее саму и ее неродившегося ребенка».

— Много же Шарлотта напридумывала, — сказал Брудер.

— Да. А что тут такого? — ответила Линда.

В ее словах он заметил легкую грусть. Однажды вечером он внимательно смотрел, как она открывает футляр, где хранилась скрипка Дитера, и думал: неужели она такая же, как все: выдумывает прошлое, чтобы сочинить будущее, а значит, все переврать?

Но и Линда внимательно изучала его; ей было непонятно, почему он все время отмалчивается. С того дня на берегу Брудер начал избегать ее, допоздна работал в поле и в одиночку ужинал в «Доме стервятника». «Эдмунда боишься?» — поддразнивала его Линда. «Нет», — отвечал он, а про себя добавлял: «Тебя боюсь».

Она передала Дитеру скрипку — докрасна отполированную, с колками из черного дерева. В такие вечера, которые она особенно любила, Дитер прижимал скрипку к плечу, смычок лил рыдающие звуки, Валенсия рассказывала о Мексике, а Дитер — о Германии; а еще о Калифорнии, о ее бескрайних, нетронутых, нехоженых землях.

Дитер заиграл «Весну», одну из любимых песен Линды, и она потащила Брудера танцевать. Он сначала отказался, но Дитер толкнул его и сказал: «Иди, иди. Она больше ничья, только твоя».

Брудер крепко держал Линду, прижавшись к ней грудью. Иногда он посматривал на Эдмунда, который сидел с книжкой на подоконнике и изо всех сил старался не смотреть на них, а в стекле отражалось его недовольное лицо. Давным-давно Брудер тайком подсматривал через стекло кухонной двери в бальном зале; он видел, как переплетаются в танце женские

и мужские фигуры, как руки кавалеров ложатся на талии дам, но танцевать совсем не умел, и Линда поняла это, когда закружила его по комнате. Он двигался неуклюже, неловко, но очень хотел угодить Линде, а она хотела, чтобы он доверился ей. «Повторяй за мной», — прошептала Линда. Так он и делал. В окно было видно, как над океаном сияет полная луна и серебристые волны тихо бьются о берег.

Дитер наигрывал «Одинокого путника» и рассказывал, как в Шварцвальде, после сбора урожая, они с братьями брали в руки свои киянки и натягивали холстинный навес над частью сжатого ячменного поля. Целых три дня они играли на своих скрипках, артисты — чаще всего любовники — разыгрывали сценки и пели песни, вся деревня плясала на пыльном поле до самого утра, а певцы все пели и пели, до тех пор пока никого, кроме Дитера, не оставалось под навесом. Скрипачи состязались, кто дольше продержится, и Дитер неизменно выходил победителем. Его мать в деревне назвали почему-то «синицей», а его самого — «синичкой». Бывало, братья просили его поиграть для них, когда они клепали жестяные кружки, — так казалось, что время идет быстрее, а когда пошли заказы от американцев и работать приходилось чуть ли не ночи напролет, только игра Дитера и помогала рукам держать киянки.

После танца Брудер усадил Линду на стул, взял Валенсию за руку и пригласил на танец.

— Мама никогда не танцует, — сказал Эдмунд.

Брудер заметил, что Валенсия отчего-то разволновалась — так волнует осторожное прикосновение пальца к щеке, — и подумал о своей собственной матери; ему хотелось усмирить это желание узнать, обуздать свое любопытство. Не раз и не два он говорил себе, что тоска по прошлому — это пустая трата времени. Но у Брудера не всегда получалось сопротивляться этому желанию.

— Это давно было, — сказала Валенсия.

— Что? — спросила Линда.

— Ночь, когда я приплыла сюда, эта ночь давно была.

— Почему вы уехали из Мексики? — спросил Брудер.

— Долго рассказывать.

— А вы расскажите, — не отставал он.

— Поздно уже. Ложиться пора.

— Вот и начинайте.

— А ты потом расскажешь, как вы с папой познакомились, — добавила Линда, обращаясь к Брудеру. — Сначала мама, а потом ты.

Он промолчал, не желая поддаваться ее уговорам, но Линда приняла его молчание за согласие, а Валенсия, наверное устав от бесконечной многомесячной жары, подумала, что и правда настало время рассказать об этом дочери. Помнил ли об этом Дитер? Помнил, конечно, только все мелочи позабыл. А Эдмунд? От отца он знал, что мать была сирота, а больше ему ничего не было интересно. Это Линда и сама знала. Когда Дитер снова взял в руки скрипку, Валенсия произнесла:

— Похоже на музыку, которую играли в Масатлане. Там был танцевальный зал рядом с площадью де ла Лус, и в первую субботу каждого месяца там всегда выступали три музыканта. Они раскрывали свои футляры, обитые бархатом, и играли для моряков, шахтеров, бандитов, купцов. Те, кто часто туда ходил, называли этот зал «Кафе Фаталь».