Пашкины колокола
Шрифт:
Мальчишка стоял на пороге и, не в силах отвести взгляд, смотрел на темные махины молотов, бухавших так, что от ударов содрогалась усыпанная окалиной земля. Со страхом следил, как над пролетом цеха проплывали ухваченные клешнями подвесных кранов светящиеся туши болванок, слушал звон крюков и цепей. Сквозь черные очки все виделось иначе, чем раньше, будто из живой жизни попал в железное царство, где все подчинено другим законам. Раньше, бывая в цехе, он не видел этого царства железа и огня в таком мрачном свете...
В обеденный перерыв, жуя на
– Тринадцатый идет, - сказал конторщику, выписывающему пропуск. Стало быть, Егор Семеныч, день у парня короткий, за два часа до общей смены кончать. Каждое воскресенье - отдых! Номер ему, Егор Семеныч, оставьте братнин, Андрея Андреева.
– Можно и так, - согласился конторщик.
Только тут Пашка узнал в черноусом писце старшего сына Ершинова. Так вот, выходит, как прячутся такие франты от призыва в армию, от фронта! Дескать, на военном заводе, мобилизации не подлежит. А дело-то вовсе и не в заводе, а сунули, кому надо, полсотни, и все дела.
Вернулись в цех. Пашка в этот день лишь помогал Саше Кирееву, приноравливался к работе. Выхватить раскаленную железяку клещами из горна, перекинуть на наковальню под молот - тут нужны были и навык, и сила. Пока Пашка не втянется в работу по-настоящему, дня три-четыре Киреев проработает рядом.
Что скрывать? Хоть в первые дни Пашка работал только на подхвате у Киреева, уставал за десять часов изрядно. И все-таки уходить с завода раньше отца и других - поначалу чудилось в этом что-то обидное. Но Пашкиных ровесников в цехах Михельсона набиралось тогда человек сорок, и он скоро примирился со своей долей. Тем более что и дома его ждали дела: натаскать воды и дров, почистить картошку, сбегать в лавку за хлебушком, солью, куском конины...
А чуть позже даже радовался короткому дню. Через неделю после отправки Андрея неподалеку от заводских ворот повстречал Алешу Столярова. Тот шагал в студенческой шинельке нараспашку, в сбитой на затылок фуражке. Приветно смеясь, Алеша остановился, ткнул Пашку пальцем в грудь:
– Ага! Рабочий класс шествует?! Я и не узнал сразу: ишь перемазался, шустренький, прямо чертенок из адова пекла! Да и ростом вроде повыше стал!
Конечно, окончив работу, Пашка мог бы и забежать в цеховую умывалку, ополоснуть лицо и руки, но ему нравилось шагать по улицам с закопченным лицом: пусть ротозеи видят, не какой-нибудь обормот-бездельник, а кузнец с работы шагает.
Алеша Столяров, видно, понимал Пашкино настроение и, по-взрослому пожав руку, серьезно спросил, как дела, устает ли, каков заработок за смену? Пашка тысячу раз слышанными от отца словами бранил заводчиков и мастеров. Потом Алеша спросил:
– Шиповника не позабыл, шустрый?
– Скажешь тоже!
–
– Ну! Еще как хочу!
– Так после ужина, как столовка опустеет, приходи в "красную". Люсик нынче про Италию на своем кружке рассказывать собирается. Мамка-то пустит?
– Я что, маленький?
– обиделся Пашка.
– Да если скажу про Шиповника, она даже обрадуется. Она Люсю знаешь как уважает!
– Ну и добро. Значит, так и передам... Ухо-то болит? Не насовсем оторвали?
– Заживет. Болеть, конечно, болит. Не железное!
– Терпи, дружок! Нам с тобой и не такое, глядишь, терпеть придется! Здорово вы тогда нам с листовками помогли. Спасибо!
Это Алешино "нам с тобой", то, что Столяров как бы ставил Пашку наравне с собой, и его скупая благодарность наполнили Пашкино сердце и радостью, и гордостью... Значит, принимают Пашку всерьез, берут себе в помощники. А что? Если бы не Пашкина дружина, вряд ли бы и попали в руки солдатам листовки в ту ночь!
Дома он приготовил матери все, что надо, но ждать ее возвращения с работы не стал: опоздал бы на кружок.
О кружке Пашка никому из друзей не сказал ни слова, нужно спросить Люсю: позволит ли? Если можно - будут ходить вместе. Лишь бы с ней, с Шиповником, беды какой не приключилось. Уж больно не любят их, студентов, богатеи-купцы да полицейские! Вчера подгулявший Ершинов-отец из окна на всю улицу орал, что во всех бедах расейских студенты виноваты. Именно они, дескать, довели державу до голода и разрухи!
– Голь, шантрапа подзаборная!
– кричал он, чуть ли не по пояс высовываясь из окна.
– Смутьяны без бога и царя в башке! Им бы только красными флагами размахивать да на забастовки рабочих толкать, чтобы, значит, в помощь германцу! Ишь на Гайтере сколько пушек-пулеметов недодали! Потому и гнется под немцем фронт! Я бы с которых зачинщиков кожу живьем сдирал!
И еще что-то кричал. Гости на его этаже тоже орали злобными голосами.
"Сами-то небось не голодают, не знают, что это такое - каждый день пробавляться похлебкой, в которой крупинка за крупинкой гоняется с дубинкой! Ух, до чего же я их всех ненавижу!" - думал Пашка.
15. "А ВЫ, ЛЮСЯ, САМИ КАК КОЛОКОЛ!"
Пока Пашка домчался до Малой Серпуховской, студенты поужинали, столовая опустела. Но выходящие во двор окна кухни и "красной" светились.
Пробравшись во двор, Пашка заглянул в крайнее к калитке кухонное окно и с трудом различил фигуру тети Даши - мыла под краном тарелки. Дверь в глубине кухни распахнута, и из "красной" падает свет лампы, прикрытой абажуром.
Интересно, кто там, кроме Шиповника?
Прежде чем войти в столовую, Пашка, как всегда, подошел к окну. И... испугался.