Пашкины колокола
Шрифт:
– Чего не понять?
– с обидой огрызнулся Козликов.
– Не дураки!
Один за другим мальчишки уползали по шпалам, между колесами вагонов. Пашка переждал, пока последний не скрылся из виду, и пополз следом. Миновал один солдатский вагон, второй... И потянуло еще раз взглянуть на перрон - теперь на нем солдатики топчутся. Авось, Павел, случится чудо и увидишь Андрея!
Пашка остановился под буферами, между двумя товарными вагонами. Выглянул осторожненько. Целый лес солдатских сапог, над ними видны и гимнастерки, и шинельные скатки, и лица. Офицеров
Осмелев, Пашка встал между солдатскими вагонами в полный рост. И все-таки край перрона приходился выше его головы. Пашка снова ухватился обеими руками за край дощатого настила, подтянулся, уперся подбородком в настил. Вот отсюда уже виднее. Блеснуло серебро ризы, качнулось из стороны в сторону кадило, заиграл невидимый оркестр.
Посадка еще не началась. Солдаты стояли в строю, но не по стойке "смирно", переговаривались, курили. Неспешно, чуть не задев краем ризы Пашкино лицо, прошел вдоль вагонов священник. За ним мальчуган-служка нес на вытянутых руках белую чашу. Остановившись у распахнутых дверей вагона, священник молитвенно провозгласил:
– Благослови, господи, доблестных воинов твоих, сохрани от раны и смерти, даруй победу оружию их!
Не оборачиваясь, отвел руку назад, обмакнул кисть в подставленную служкой чашу. Окропил дверь и двинулся дальше.
Голос священника постепенно затихал вдали.
До боли в затылке Пашка запрокидывал голову, стараясь рассмотреть солдатские лица.
И чудо произошло! Совсем неподалеку над зеленью гимнастерок под козырьком фуражки будто бы плеснули синью знакомые глаза. Пашка понимал, что необходима осторожность, но не вытерпел, крикнул:
– Бра-а-а-атка!
Одновременно прокуренный и зычный бас скомандовал:
– Кончай курить! Смирно-о! На посадку! Па-а-взводно!
Солдатский строй колыхнулся, выровнялся и двинулся на Пашку.
Он продолжал кричать что было сил:
– Братка! Андрюха! Братка-а-а!
Чье-то лицо возникло над ним.
– Кого тебе, парень?
– Андрея Андреева! С Михельсона!
Через минуту, показавшуюся Пашке нестерпимо долгой, к нему склонилось родное до последней жилочки лицо.
– Арбузик? Ты?
Но сзади напирали шедшие следом, офицерский бас продолжал что-то покрикивать. Андрей только и успел добавить:
– Мамку береги, Павел!
Пашка спрыгнул на рельсы, вскарабкался на буфер и с него по железным скобам на крышу. Здесь распластался плашмя, уткнулся лицом в ржавую жесть, зло вытер слезу.
Маршево гремел оркестр. Ряд за рядом солдаты исчезали за вагонной дверью.
Пашка привстал на колени.
Перрон ярко освещен, но на крыше полусвет-полутьма. Глубоко вздохнув, словно перед прыжком в омут, Пашка вытащил из-за пазухи горсть листовок - сколько захватила рука - и поднялся во весь рост. Вскинул над головой листовки и, чтобы увидели, крикнул:
– Э-ге-э-эй!
И когда внизу заблестели обращенные к нему глаза, с силой швырнул первую горсть на солдатские фуражки и плечи. Голубиной стайкой листовки кружились, опускались в жадно
Листовки мигом исчезли, упорхнула первая голубиная стая. И тут Пашка вспомнил: надо же подать знак ребятам! Вытащив из кармана обмойкинский свисток, он свистнул что было сил. И снова сунул руку за пазуху.
Потом не мог вспомнить, что он тогда кричал, но кричал непрерывно, взмах за взмахом вскидывая над головой руку. Да, не помнил! Но сердцем знал: повторял то же, что слышал в ту незабываемую ночь проводов Андрея. И что-то добавлял к тем огненным словам от себя, от своей ненависти, от боли за измученную мамку, за отца, за всех обиженных судьбой.
В пазухе пустело, листовки кончались. Вот и последняя.
Пашка ничком лег на обитую жестью крышу, пополз к ее краю. Ощупью нашарил на стене вагона верхнюю скобу, спустился на буфера и спрыгнул на землю.
Справа - перрон. Там орут, торопят посадку, ишь как заливаются полицейские свистки! Переполошились, гады!..
А что дальше - не помнил! Что-то тяжелое ударило сзади по голове, и наступила тьма. Кто ударил его и как волокли от поезда в вокзальную каталажку - не знал.
Очнулся в ярко освещенной комнате от резкой боли: кто-то крутил, отрывал ему ухо. Увидел над собой рыжеусое, оскаленное лицо и красный околыш.
– Кто?! Кто послал?! Где?!
– кричал рыжеусый, крутя Пашке ухо, из надорванной мочки которого ползла по шее кровь...
– Ива... Иванов, - едва выговорил Пашка. Болело не только ухо, нестерпимо ныло все избитое тело.
– Врешь, сукин сын! Кто послал?!
– кричал рыжеусый, упершись коленом Пашке в живот.
– Говори, гаденыш! Ивановых в Москве как собак нерезаных.
Но вдруг боль в ухе чуть затихла, рыжеусое лицо исчезло.
– Что происходит?!
– рявкнул неподалеку от Пашки начальственный голос.
– Что, спрашиваю? Дармоеды! Настоящие смутьяны разбегаются, а вы, идиоты, сопляков хватаете? Гнать вас в три шеи! Сейчас же оцепить вокзальную! Не могли далеко уйти! Ну-у!
Спасшее Пашку начальство склонило над ним краснощекое лицо, брезгливо посмотрело на полуоборванное ухо.
– Как фамилия, шкет?
– И-иванов, ваше высокородие...
– Так у его в кармане, вашбродь, листовка!
– с надеждой в голосе крикнул рыжеусый.
– Извольте убедиться, ваше высокородье... Вот, гляньте!
Начальство брезгливо взяло мятый листочек.
– Кто дал?
– Так на улице, вашбродь... Иду, на самой дороге белеет... Посередь тротуара. Я и подобрал...
– Что в ней?
– Так неграмотный, вашбродь! Бате на курево... потому как бумаги-то нету...
– Эх, Сидоров, Сидоров!
– с пренебрежением пробурчало начальство, вытирая носовым платком пальцы.
– Таким, как ты, и правда только что с грудняками воевать! Или кур воровать по чужим сараям!.. А этот что?!
– Да тоже, вашбродь, вроде по вагонам бегал!
Лишь тогда Пашка увидел в углу каталажки Витьку Козликова. Тот сидел, привалившись к стене, слизывая текущую из носа кровь.