Пашкины колокола
Шрифт:
Через пять минут матрос шагал впереди отряда и бесцеремонно стучал, а если не заперто, без стука, по-хозяйски входил во дворы, требовал лопаты, топоры, ломы. Подчинялись его командам беспрекословно, хотя иные и смотрели не очень-то добро.
По пути, уже на мосту, Пашка оглядел тех, кто шел рядом. Да, Витька, Гдалька и Васятка здесь, и Яшка-газетчик из Сытинской, и другие знакомые ребята. Должно быть, и их потянуло к матросской бескозырке с развевающимися лентами.
Отряду Орла
Работа кипела. Валили и вырывали из земли фонарные столбы, катили бочки, опрокидывали заборы. Из окон пустовавших буржуйских домов выбрасывали матрацы, шкафы, кресла. Из чьего-то двора выволокли и перевернули вверх колесами ломовую телегу. Вдали, поближе к Пречистенке, у главного штаба гарнизона, мелькали и исчезали неразличимые тени.
Левым концом баррикада упиралась в дом, на котором красовалась вывеска: "Чайная Бахтина". У входа висели жестянки с нарисованными на них медными самоварами и белыми чайниками.
Когда принялись отдирать жестянки с самоваром, дверь чайной распахнулась. На крыльцо вышел однорукий бородатый человек и, покачав головой, сказал Орлу:
– А ты, матросик, мое заведение не рушил бы! Глядишь, пока воюете, я вас чайком поить стану! Дождит здорово! И холодишко к ночи набирает силу.
Кто-то от баррикады крикнул:
– Да это же наш! Гришка Бахтин! С Михельсона!
Один из пожилых рабочих, рябоватый и тонкошеий, подбежал к крыльцу.
– В торговлю подался, Григорий?
– Да куда же я, братцы, с одной-то клешней?
Орел усмехнулся:
– Кому подарил вторую?
– А тому же Михельсону! Спасибо, адвокат зубастый попался, отвоевал пенсию! Ежели бы обе руки целы были, я бы с вами сейчас плечо к плечу стоял!
Орел похлопал Бахтина по плечу.
– Ладно! Оставим ему, братишки, его баржу? Согласны?
– Свой брат! Бывший литейщик! Душа-то рабочая жива в нем!
Баррикаду возвели меньше чем за полчаса, а оказалась она повыше человеческого роста.
– Флаг бы сюда красный!
– мечтательно сказал Орел.
– И тогда все!
Пашка побежал, постучался в дверь ближайшего дома. Открыла сморщенная старушка. Студенистые глаза равнодушно оглядели Пашку.
– У меня взять нечего, воители! Сама милостыней с паперти живу.
– Нам, бабушка, платочек бы какой красненький или другое что. Только бы красного цвета!
– И детишек в войну запрягли, - вздохнула старуха и ушла в дом, но дверь не закрыла. Через минуту вынесла Пашке красную, заношенную до дыр кофтенку.
– Вот, ежели сгодится на ваше дело...
Улыбнулась странно, будто смотрела
– Годен!
– похвалил Орел, когда Пашка показал ему прибитый к штакетине самодельный флаг.
– Раз красный, значит, наш. Молодец, салага!
За баррикадой таилась тишина, ни одна тень не маячила там, где в сторону Пречистенки сворачивал переулок. Дождик усиливался. Многие с жадностью поглядывали на окна чайной Бахтина. Наконец Орел распорядился:
– Ну вот что, братишки! Похоже, мокнуть здесь доведется порядком. А харч нам боженька с неба кидать не станет, это уж точно! Мы не к его флотскому экипажу приписаны. Кто поближе живет, дуйте, пока затишек, по домам, тащите, что поесть сыщется! Голодный и матрос не воин...
Через полчаса мамка обнимала Пашку. За столом в шинелях сидели Андрей и Сапунов, торопливо допивали чай.
Захлебываясь словами, Пашка рассказывал об Орле, о баррикаде. Мамка, стащив с него промокшую брезентовку, пыталась высушить ее утюгом.
– Снова убежишь, горе ты мое?
– вздохнула она.
– Ну как же, мам...
– А мне одной куковать! Хоть бы Люсенька дело какое подобрала.
Пашка даже подпрыгнул от радости:
– Ты, ма, на Калужскую площадь иди. Там кафе такое, "Франция" называется. Шиповник в ней больницу для раненых устраивает. Знаешь, как она тебе обрадуется!
Мать с сомнением покачала головой.
– Да что я могу, сынка? Не доктор, не фершелица, не сестра милосердная.
– Хоть попить подашь, кто попросит!
Мать не ответила, и Пашка, огорченный, присел рядом с братом.
В Озерковский госпиталь, оказывается, утром нарочный привез приказ: с наступлением темноты двум сотням двинцев прибыть на Скобелевскую площадь для охраны Совета. Стало известно, что, обманом разоружив полк, юнкера, охранявшие Кремлевский арсенал, расстреляли из пулеметов около пятисот человек и теперь угрожают Московскому Совету.
Попивая с блюдечек горячий чай, Андрей и Сапунов то и дело поглядывали в окно.
Наконец стемнело. Они поднялись. Пашка тоже вскочил, натянул брезентовку.
– А ты куда?
– нахмурился Андрей.
– С вами, братка! У нас на баррикаде совсем тихо. Может, в юнкерском штабе и не осталось уж никого? Вдруг все на Совет двинули?
– Не твоего ума дело!
– буркнул Андрей.
– Иди, куда велено!
Но Пашка не послушался брата. Отставив корзинку, которую мамка доверху наложила вареной в мундире картошкой, он напялил шапчонку и бросился к двери.
– Я мигом, мам! За корзинкой забегу. Только гляну, как мимо юнкеров через Красную площадь пройдут!