Паутина
Шрифт:
— Конечно! — с готовностью согласилась Мелани. — Вот только номера вашего телефона у меня нет.
Я вежливо и облегченно улыбнулась, прощаясь с домочадцами Мелани, прошла вслед за ней в прихожую, где записала в ее телефонную книжку свой номер.
— Вы окажете мне огромную услугу, — напоследок сказала я. — Буду рада любой информации.
Выйдя из дома и взглянув на часы, я с ужасом поняла, что названная мною причина поспешного ухода недалека от истины — я действительно опаздывала на поезд, до отхода всего полчаса! Но даже реальная угроза застрять в Тисфорде на всю ночь не могла бы заставить меня вернуться и прервать семейное общение просьбой вызвать такси: слишком тревожные ощущения нес с собой такой вариант. Почти
21
Мне повезло. В последний момент, уже после свистка дежурного, я успела вскочить в вагон, и дверь захлопнулась за моей спиной. Я сидела у окна, глядя на меняющиеся за стеклом картины. Голые поля. Промышленные зоны. Потоки машин на автомагистралях. Безликость.
События этого дня прокручивались в моем мозгу, как на магнитофоне в режиме ускоренной перемотки. Я поняла, что мне предстоит выяснить еще очень многое; все, что я узнала в этот день, породило новые вопросы, на которые необходимо найти ответы. Я думала о загадочной миссис Фишер с ее заурядным супругом, о несчастной Эленор Корбетт — миленькой прилипчивой крохе с редкими передними зубами, какой она запечатлена на фотографии в альбоме Агнесс, о ее мире, в котором не было любви.
Да забудь ты о них, уговаривала я себя, — важна только Ребекка. Но до меня тут же дошло, что я не права. Всеимело отношение к Ребекке, все до мельчайших подробностей, каждая из которых была важной и могла быть ключом доступа к ее истинному я. Ее лучшая подруга. Ее одноклассницы. И прежде всего ее семья…
Неожиданно в моей памяти всплыла кухня в доме Мелани. Я припомнила что именно почувствовала, когда хлопнула входная дверь и дом наполнился голосами. Мне было очень неловко от того, что я нарушила заведенный распорядок чужого субботнего дня. Дети и взрослые собрались вместе, делятся новостями, а мое присутствие напрягало, заставляло каждого обдумывать любой жест и слово. Подобное чувство я не однажды испытывала и отлично понимала, в чем его истоки. Внешне абсолютно нелогичное, оно легко объяснялось — если только знать, где искать причину. Этот кошмар преследовал меня всю жизнь, возвращая прямиком в дом, где прошло мое детство… Я с мамой на кухне, вдвоем, и все так хорошо, так нормально, и я наслаждаюсь иллюзией нормальности. А потом хлопает входная дверь и все моментально меняется…
— Редкое счастье, что у Кей все так хорошо сложилось, — однажды услышала я разговор двух бабушек — моей собственной, с маминой стороны, и ее подруги. Мне было девять лет, и в тот день меня забросили к бабушке. Беседуя с подругой, она думала, что я играю в саду. — Уж как мы за нее переживали, когда она родила Анну. Хотя она-то хотела аборт, и мы почти согласились. Вот тебе и доказательство, что сперва надо семь раз отмерить… Видишь, как получилось? Кей вышла за своего чудесного Билла, и все счастливы!
Дитя первой любви — внешне ничего из ряда вон. У меня был отчим, две сестры и брат. Мать у нас одна, но разные отцы — опять же ничего, что вызывало бы косые взгляды или насмешки на детской площадке, ведь в такой же ситуации жили многие дети. Но когда я видела подобные семьи или читала о них, все они казались мне пришедшими из какого-то иного мира — мира свободы деторождения и случайностей, мира, где все дети одинаково желанны и любимы своими родителями. Ничего подобного не было ни в детстве моем, ни в юности. Сколько бы мама ни старалась относиться ко всем детям одинаково, актерства ей не хватало, и, когда мы собирались все вместе, якобы одной семьей, любовь ее и расположение были до боли очевидны. Иногда я ощущала на своих плечах груз ее вины и от этого сама чувствовала себя виноватой. Что она только не делала, пытаясь разговорить меня, когда
— Не стоит тебе, солнышко, все время сидеть в своей комнате. Нехорошо это. Я за тебя волнуюсь. Ты не должна быть одна, без нас. Ты же знаешь, как сильно любит тебя отчим и…
Хлопок входной двери. Мамин взгляд, светившийся искренним чувством, стрельнул в ту сторону, виновато погас. В дом с дружным смехом вошли мой отчим, а с ним Тим, Эмили и Луиз. Стоило им увидеть меня на кухне, как атмосфера едва заметно, но все же изменилась. Перемена была слишком вежливой, чтобы испугать, слишком тонкой, чтобы вызвать бунт. Нечто ускользающее, не поддающееся определению.
Я была пресловутым камнем преткновения. Мухой в супе. Единственной неприятностью в большом деревенском, семейном в полном смысле этого слова доме.
На ринге в красном углу: нежелательная и совершенно нетипичная для благопристойного семейства подростковая беременность. Только давление родителей заставило Кей Джеффриз выносить и оставить ребенка. Отцом был даже не возлюбленный — просто парень из старшего класса, внимание которого настолько вскружило ей голову, что она не смогла отказать. Однажды вечером он подтолкнул ее дальше известного ей предела, а наутро не захотел ее знать. Результатом единственного свидания — если эту совместную ночевку вообще можно так назвать — стало дитя, не похожее на нее ни внешне, ни по темпераменту; дитя, чье появление на свет разрушило блестящее будущее, заранее спланированное со дня ее собственного рождения. Клеймо матери-одиночки она ощущала всегда и везде: в собственном доме, в соседских сплетнях, в том, что родители вмешивались во все — от времени кормления ребенка до марки подгузников. Без сомнения, то были самые мрачные годы ее жизни, при воспоминании о которых она содрогалась…
В белом углу: три запланированных и желанных ребенка, родившиеся в счастливом браке, на который ее родители уже и не надеялись, ведь на руках у нее был незаконнорожденный двухгодовалый довесок. И надо ж такому случиться — внебрачное дитя удочерил мужчина, которого она полюбила, замечательный надежный Билл Арнолд, готовый ради нее стать примерным отчимом. Потом родились дети, внешне и по характеру в равной степени походившие и на него, и на нее, — дети, чьи первые дни, месяцы и годы она вспоминала со сладкой ностальгической улыбкой. Дети из жизни, которая изначально была ей уготована, если бы школьный сердцеед в проклятый момент помешательства не повернул ее жизнь совсем в другом направлении. И если бы она не зачала меня…
Итак, трое детей, которые должны были появиться на свет, — против одного, которому здесь места не было. И как бы мы ни притворялись, равенства не получалось. В детстве я ощущала себя не плодом маминой школьной любви,а приемышем в семье, где один из родителей изначально не жаждал меня, а второй родитель охладел к идее отцовства, когда уже поздно было давать обратный ход. Жить в доме чужих людей, по мере возможности держаться в стороне, понимая, что само твое присутствие нервирует…
Глядя в окно поезда, я думала о Ребекке. Как и почему ее удочерили? Как она сама воспринимала свое положение в приемной семье? Ощущала ли она знакомое мне острое, щемящее одиночество? А эти изысканные вельветовые ободки для волос и золотые побрякушки — были ли они ширмой, за которой скрывалась отчужденность сродни моей? Как только поезд повернул на Дорсет, на фоне собственного размытого отражения в окне я увидела пышную зелень деревьев, купающуюся в лучах закатного солнца. И вдруг, буквально на секунду, вместо отраженного в окне своего лица я увидела лицо Ребекки с той самой фотографии с первых газетных полос — громадные прозрачные глаза, изящные черты и загадочная полуулыбка, которая могла скрывать что угодно.