Паутина

Даймонд Сара

Дом с нужным номером нашелся быстро, я постучалась и некоторое время топталась у двери. Неужели Агнесс забыла обо мне и ушла куда-нибудь?.. В этот момент дверь открылась.

— Анна Джеффриз? — Это был тот самый голос, что я слышала по телефону. Рыхлая женщина со скучным лицом и прилизанными рыжими волосами смотрела на меня ничего не выражающим взглядом. — Заходите, коли пришли.

Переступив порог, я попала прямиком в душную гостиную — диван и два кресла, обтянутые потертым ледерином, замысловатый лепной орнамент над электрокамином,

в центре лепнины — рамка со свадебным фото, похоже, недавним. Экран телевизора — явно основного предмета в гостиной — светился огнями одной из дурацких дневных викторин, а звук соперничал с громкостью нормальной беседы. Агнесс и не подумала ни выключить, ни хотя бы приглушить звук. Она села в кресло. Не дождавшись приглашения, я устроилась напротив, на диване.

— Очень рада познакомиться с вами. — В ответ — ни слова, и я тут же стушевалась. — Вы не против, если я начну нашу беседу с вопроса: вы с Эленор выросли в этом районе?

Мои щеки мгновенно запылали от собственной бестактности — ведь Эленор так и не выросла, — однако Агнесс моего промаха не заметила.

— Угу. Тут сразу за углом, на Черчилл-стрит. Я и сама жила там с мамой еще два года назад. Она, чтоб вы знали, болела, и, пока не умерла, я не могла выйти замуж за моего дружка Дейва.

Не зная, какой реакции она от меня ждет — если ей вообще нужна моя реакция, — я изобразила на лице нечто среднее между сочувствием и поздравлением.

— А другие сестры? Они тоже разъехались?

— Угу. Съехали, как только смогли. Дак ведь там даже после смерти бедняжки Эленор теснота была — жуть. Дом-то такой же, как этот, мы то и дело натыкались друг на дружку. Да вам в страшном сне не приснится, что там творилось, когда мы были детьми. Когда нас там было пятеро.

Меня покоробила легкость, с которой она говорила о смерти младшей сестры. Ни капли эмоций, лишь обыденный намек на факт убийства. Я лихорадочно соображала, как перевести разговор на Ребекку.

— А ее фотографии у вас есть? — поинтересовалась я. — Фотографии Эленор?

— Само собой. Фотки нас всех, а как же. — Мне даже не пришлось просить показать их мне, она сама поднялась. — Я все фотки храню. Они у меня в альбоме вместе со свадебными, которые нащелкал Дейв.

Подойдя к шкафу, она вынула альбом с розовым пластиковым переплетом. Облупленные золотистые буквы складывались в затейливую надпись Моя Семья.Сев на диван рядом со мной, Агнесс положила альбом на колени, раскрыла и принялась демонстрировать фотографии:

— Ну вот. Мы все здесь.

Это был медленный педантично-подробный тур по незнакомым лицам — процедура в общем-то обычная, — но я предпочла бы, чтоб Агнесс так подолгу не останавливалась на каждой фотографии.

— Это Мэри и Пат — собрались на день рождения к подружке, — объясняла она. — А это Бернадетт, совсем еще мелкая.

Все

девочки для меня были на одно лицо, все одинаково невыразительные, трудно представить, что среди них могла бы найтись умница, красавица или бунтарка — на снимках они выглядели взаимозаменяемыми, как щенки одного помета, и только Эленор выделялась среди них, как самое маленькое и трогательное существо из приплода. — А вот наша бедненькая Эленор, когда ей исполнилось шесть лет, — продолжала Агнесс. — Только-только в школу пошла.

Передо мной было индивидуальное фото Эленор — из тех, которые делают в школьном актовом зале, словно преступника фотографируют в следственном изоляторе, — гораздо более четкое, чем снимок Аннет и любой из альбома Агнесс. Девочка была скорее миленькой, чем красивой, — миленькой, как все миниатюрные шестилетние девчушки. Промежуток между передними зубками придавал ей сходство с обаятельным зверьком в исполнении Диснея, а значит, с еще более трогательной мордочкой.

— Прелестная девочка, — тихонько произнесла я.

— Ага. — Раньше ей такая мысль, похоже, не приходила в голову. Да и сейчас Агнесс не прониклась моими словами, продолжив какой-то расплывчатой несвязной фразой: — Хотя не особо смышленая. А если по-честному, малость пришибленная она была.

— В каком смысле?

— Да во всех смыслах, во всех. Еле-еле читала и писала, никогда ничего не делала по дому. Мы все помогали маме, когда нам было по семь или восемь лет, а бедной Эленор было почти десять, когда она померла, но она не могла и юбку себе погладить, чтоб дырку не прожечь.

Агнесс закрыла альбом и с отсутствующим видом отложила его в сторону. Я изумилась — нет, точнее, ужаснулась бездушию этой женщины.

— Вы хотите сказать, она была… неумехой?

— Да кто ее знает. Не скажу, чтоб у нее все из рук валилось или она постоянно все ломала — такого не было. Но и проку в доме от нее тоже никакого. Коли дашь ей что-то сделать — толку чуть, все одно переделывать. Ну, Бернадетт обычно все и делала за нее, даже когда бедная Эленор достаточно большая стала, чтоб самой справляться. Я-то в то время уже работала, потому мне не до того было.

— А что вы еще можете о ней сказать?

— Да уж вроде сказала. Не особо смышленая. Ну, еще на поводу у других шла. — Агнесс задумалась, как добросовестный студент на неожиданно трудном экзамене. — Чего ж еще… Помню, ей было почти семь лет и она попалась, когда стибрила конфеты в соседней лавке. Она тогда водилась с двумя девчонками постарше. Ну, ясно, они и подбили ее. Продавщица из того магазина была знакома с мамой и пришла к нам жаловаться. Старшие девчонки ловко соврали что-то, дескать, ни при чем они, слыхом не слыхивали ни про какие конфеты. Но мама-то знала, что бедная Эленор не врет, у нее и ума-то не хватило бы на такие придумки. Ей тогда запретили водиться с этими девчонками. Мало ли на что еще они могли бы подбить ее.