Паутина
Шрифт:
Бесцельно побродив по гостиной, я прошла в кухню. Громадная синяя навозная муха, каким-то образом залетевшая туда, то колотилась с размаху о стекло, то носилась кругами по кухне. Ее неистовое гудение резало уши, и я распахнула окно. Муха мгновенно вылетела и скрылась из виду, а мое внимание сфокусировалось в точке, где мои глаза потеряли ее, — на густых темно-зеленых зарослях, тянувшихся почти до горизонта. Этот лес ночью мог скрыть кого угодно и что угодно.
18
Меня так и подмывало рассказать Карлу об утренних событиях, но мне хотелось, чтобы он понял, насколько они важны для меня. Если рассматривать смерть Сокса вне связи
Ну а теперь я не могла повернуть дело вспять — кто знает, как воспримет Карл тот факт, что у меня не хватило духу рассказать ему правду. Если он до сих пор еще не уверился окончательно, что мое расследование плохо сказывается на моих мозгах, то после такого признания сомнений точно не останется. Тем не менее, когда Карл вернулся с работы, я поняла, что в неведении его держать нельзя, и за ужином в гостиной осторожно начала:
— Знаешь, сегодня кое-что случилось… Печальная история… Умер кот Лиз. Я обнаружила его утром в саду, он лежал на дорожке, ведущей к нашей задней двери. — Я украдкой наблюдала за мужем, стараясь понять, поразила ли его эта новость и насколько сильно. По всей вероятности, не поразила — лишь на мгновение в его взгляде промелькнуло вежливое сожаление. — Бедная Лиз была буквально вне себя, — продолжала я. — Мы вместе похоронили Сокса у нее в саду.
— Ну и дела. Бедная старушка Лиз. — Карл произнес это таким тоном, каким большинство людей выражают соболезнование малознакомым людям: сквозь сочувствие проглядывает безразличие. — А что произошло? Сакса задрал лис?
— Сокса, — поправила я. — Нет, не похоже. Он просто… умер. Лиз говорит, дело к тому шло, понимаешь… ему было тринадцать лет.
— То есть по кошачьим меркам долгожитель, верно?
— Не то чтобы долгожитель, но старик, да… По-моему, это ужасно. Он умер рядом с нашей задней дверью. Ты, конечно, скажешь, что это глупость, но меня очень тревожит, что он лежал не где-нибудь, а именно на нашей дорожке.
— Почему? — Карл уставился на меня в замешательстве.
— М-м-м… Даже не знаю… — Каждое слово давалось мне с трудом. — Просто… как дурное предзнаменование.
— Господи, Анни! Да у тебя совсем крыша поехала. Что за предрассудки. — Он ухмыльнулся. — Если ты не в курсе, то дурная примета — черный кот, который перешел дорогу, а не рыжий,который на ней сдох.
Больше я ничего не могла сказать, без того чтобы не рассказать слишком многого. Тема разговора была исчерпана, и мы к ней не возвращались. Попытка разделить с мужем мой страх сорвалась, и тревоги стали терзать меня еще сильнее, несколько дней не отпускали ни на секунду, прилипли подобно незваным гостям, не помышляющим о том, чтобы убраться наконец восвояси. Временами мне удавалось почти забыть об их существовании, но бывали и такие моменты, когда я заходила в какую-нибудь из комнат, а они набрасывались на меня из ближайшего угла. И неважно, что тревоги эти были невидимы, — они всегда были рядом,и я не знала, как от них избавиться.
В дневные часы меня время от времени посещала мысль, что хорошо бы позвонить Петре, поделиться с подругой, но после пятиминутного раздумья желание пропадало. То, что я намеревалась рассказать ей, необходимо осмыслить, на это требуется время и уединение, а ни того ни другого у Петры
Неделя выдалась у меня спокойной и в то же время странной. Отсутствие Сокса я ощущала куда сильнее, чем раньше его присутствие, и неоднократно ловила себя на мысли, что мне очень хочется, чтобы он снова неслышно проскользнул в приоткрытую дверь и улегся в квадрате солнечного света на кухонном полу. Лиз теперь нечасто появлялась дома; я полагала — работает сверхурочно, чтобы отвлечься от своей утраты. При редких встречах мы обменивались улыбками, короткими приветствиями и пожеланиями, что позволяло тактично избегать разговоров на больную для нее тему. Она быстро стала прежней Лиз — не слишком мне симпатичной, не располагающей ни к дружеским, ни хотя бы соседским отношениям. В своих вечных суетливых хлопотах она представлялась мне существующей в каком-то другом мире, расположенном в сотне миль от меня.
И я обращалась мыслями к делу Ребекки Фишер с отчаянием утопающего — будто только она одна и могла отвлечь меня от всего остального. Слишком часто напоминала о себе школьная фотография, заставляя меня снова и снова идти в комнату для гостей, где копия из фотоателье хранилась в отдельной папке вместе с распечатками материалов из Интернета. Сидя за столом, я рассматривала лицо Ребекки, вдруг вынырнувшее из моря других лиц, словно компьютерщик, выделив эту мельчайшую деталь, превратил ее в единственно четкую на расплывшемся серо-белом фоне. Кем ты была? И кем ты стала?Кроме этих двух вопросов меня ничто больше не интересовало. Я постоянно думала о Тисфорде и ждала наступления субботы.
19
В моем воображении Тисфорд был до странности нереальным, мультяшным городком, нарисованным и раскрашенным, как в статье, на которую я наткнулась в Интернете. Учитывая кардинальное преображение, описанное в статье (из пролетарского чистилища Тисфорд превратился в Утопию для яппи), я представляла себе эдакую многократно увеличенную выставку «Идеальный дом»: сплошная новизна, современные офисные здания, роскошные пабы, в поле зрения — ничего старше производства восьмидесятых. Из Борнмута я ехала, будучи уверенной, что сойду на оборудованной суперсовременной станции, сверкающей стеклом и пластиком; все прошлое, думалось мне, наверняка уже выдраено с таким старанием, что не осталось и следа.
Прибыв на вокзал Тисфорда, я, как ни странно, испытала облегчение от того, что действительность не имела ничего общего с моими фантазиями. Грязное, закопченное строение с крышей над тремя платформами и кирпичными стенами цвета запекшейся крови — вокзал выглядел так, что датой его строительства мог быть любой год из последних трех столетий. Зал ожидания, который я миновала, когда шла по платформе, был разукрашен граффити и выглядел так же привлекательно, как старый матрас на помойке. На привокзальной площади я взглянула на часы и достала листок с адресом Агнесс.
Она предупредила, что живет недалеко от вокзала и можно обойтись без такси. Я двинулась в путь, надеясь, что в правильном направлении, и очень скоро пришла к убеждению, что никогда не найду ее дом. Бесконечные длинные ряды одинаковых домов по обеим сторонам одинаковых безлюдных улиц привели меня в полное замешательство. Каждый ряд тянулся напротив такого же ряда, словно отраженный в зеркале, посредине — узкая полоска улицы, все дома из красного кирпича с выкрашенными в зеленый цвет входными дверями, одно окно на первом и два окна на втором этаже. Наконец, к моему великому облегчению, я увидела указатель «Харрис-роуд» и побежала через дорогу.