Паутина
Шрифт:
— О да! Мы вовсе не такие уж чужие. Они знают, где я живу, что я замужем, знают, как зовут моего мужа и чем он зарабатывает на жизнь. Но они никогда не приедут и, вероятнее всего, никогда с ним не встретятся. Мы никогда по-настоящему об этом не говорили — собственно, мы вообще ни о чемпо-настоящему не говорим, — но знаем, что так всем лучше. Им надо знать, что я в порядке, — и только. А если я счастлива, то они больше не чувствуют себя виноватыми передо мной. А я перед ними. Как бы там ни было, у них сейчас все хорошо, и у меня
Течение мыслей, похоже, увлекло меня в коварные глубины; неуклюже барахтаясь, я плыла к безопасному месту.
— Впрочем, все уже давно прошло, — спешно резюмировала я. — Не думаю, что вамв пору взросления довелось испытать нечто подобное.
— Боюсь, что нет, моя милая, хотя в данном случае «боюсь» — неподходящее слово. Вы еще сочтете меня неблагодарной дочерью. Нет, у меня было прекрасное детство… настоящее детство, если можно так сказать. Мои родители жили душа в душу, я была единственным ребенком и обожала их обоих. Когда они умерли, я была безутешна. — Глаза ее блеснули, но слезинки исчезли почти мгновенно, и продолжила она со смирением: — Однако к тому времени мне давно перевалило за тридцать, а дети, как правило, переживают родителей, так что мне жаловаться грех…
Уверена, что Лиз, как и я, была поражена неожиданным оборотом нашей беседы. Я рассказала ей о себе намного больше, чем предполагала вначале, и о ней узнала на удивление много.
— Ну а как продвигается ваша работа? — наконец прервала молчание Лиз. — Нашли что-нибудь интересное?
Забавно, подумалось мне, что Ребекка может послужить вежливой уверткой, этаким дипломатическим маневром для смены темы разговора.
— Накопала порядочно! Между прочим, перед вашим приходом я и разбиралась с найденными материалами.
— И что же вам удалось раздобыть?
— Распечатки из Интернета, фотокопии документов — массу всего! — Раньше для меня было привычным опускать завесу секретности над моей работой, но сейчас, столкнувшись с живым интересом, я почувствовала непреодолимое желание продемонстрировать Лиз свою сокровищницу. — Могу показать, если хотите.
— Конечно хочу, если вы не против. С радостью взгляну на ваши находки.
Вытащив из шкафа пухлую папку, я перенесла ее на стол, и Лиз, всплеснув руками, воскликнула:
— Господи! Да вы собрали пропастьматериалов.
— Да уж. — Я вытащила фотографию, края которой с обеих сторон торчали из кипы бумаг, положила перед Лиз с горделивым видом собственника и негромко объявила: — Снимок учениц школы, где училась Ребекка в 1969 году. Я получила это фото от ее бывшей учительницы. Понятно, не оригинал — я заказала копию.
Лицо Лиз было совсем рядом, и ее завороженный взгляд был
— Сколько лет прошло… — сказала она. — А мы сейчас сидим и смотрим. Странное ощущение. И кто из этих девочек Ребекка? Вы знаете?
— Конечно. Сейчас покажу. — Мой палец заскользил по рядам лиц, как прежде палец Аннет Уотсон, и вскоре замер под одним, самым важным для нас лицом. — Вот она, видите? Так… а вот… вот и Эленор Корбетт. Девочка, которую она убила.
Лиз смотрела на фото, не в силах отвести глаз от солнечной улыбки, легких локонов, худенькой фигурки.
— Несчастная крошка, — полушепотом произнесла она после долгого молчания. — Какая страшная судьба.
— Судьба страшная, это правда… — Но в моей памяти еще слишком жив был рассказ Люси Филдер и те детали, которые совершенно изменили картинку. — Однако… даже не знаю, как сказать… Я кое-что и об Эленор узнала… Похоже, она была далеко не такой милой крошкой, какой ее расписали газетчики.
— Сплошные загадки. — Улыбнувшись, Лиз отвела взгляд от фотографии, и весь ее интерес словно улетучился. — Очень надеюсь, что все это не нагнало на вас страху… Тема, я бы сказала, не из приятных.
Секунду-другую я была близка к тому, чтобы рассказать Лиз и о визите мистера Уиллера к нашему дому, и о безмолвном телефонном звонке… но сочувственный ужас на ее лице наверняка возродил бы мой собственный ужас.
Стук в парадную дверь и удивил, и принес облегчение, остановив неминуемую исповедь.
— Интересно, кто это к нам пожаловал? — Я поднялась. — Пойду гляну.
За рифленым стеклом виднелось лишь расплывчатое пятно — это мог быть кто угодно. Открыв дверь, я едва не ахнула при виде Хелен. На ее лице была все та же дежурная улыбка.
— Здравствуйте, Анна. Машина Лиз стоит у дома, но на мой звонок в дверь никто не ответил. Вы не знаете, где она?
Что бы Лиз ни говорила, эта женщина по-прежнему нервировала меня. Ее ледяную непроницаемость трудно было назвать застенчивостью, хотя уж мне-то известно, что застенчивость может проявляться по-разному. Нелепо, конечно, но даже на самый обычный вопрос Хелен мне трудно было отвечать уверенно и без опаски.
— Лиз у меня. Проходите на кухню, выпейте чашечку чаю.
— Нет, благодарю. Нет времени.
Я поспешила обратно, спиной чувствуя, что Хелен молча следует за мной. В привычной мне обстановке она казалась еще более посторонней и пугающей, чем где и когда-либо.
— Лиз! — крикнула я на подходе к кухне. — К вам гостья.
Мы вошли в кухню, Лиз обернулась, и ее лицо расплылось в улыбке.
— Привет, Хелен. Заходила ко мне и не нашла?
Хелен кивнула:
— Решила заглянуть — узнать, собираетесь ли вы сегодня вечером на заседание Женского института. С Мьюриэл я говорила утром, она прийти не может…